Выздоровление шло тяжело. Случались минуты отчаяния, когда Трофимову казалось, что он не сумеет выбраться из тяжелейшего состояния, а с болью, разрывающей мозг на куски, придется смириться и прожить с ней оставшийся кусок жизни. Но потом понемногу слух стал возвращаться, а вместе с ним речь становилась все более связанной, головная боль понемногу отступала, становилось легче дышать. Толчком к его выздоровлению стало появление в госпитале Ларисы, обрывочные воспоминания о которой он без конца прокручивал в своей памяти.
После излечения Вадиму Трофимову предоставили три дня отпуска. Там же, в госпитале, выдали знак за тяжелое ранение – галун золотистого цвета, который он прикрепил на правую сторону старенькой гимнастерки и немедленно отправился в Москву, где его ожидала Лариса.
Ноябрь выдался морозным. Стылый ветер блуждал по пустынным обезлюдевшим улицам. Встречались лишь отдельные прохожие, спешащие по своим делам: кто возвращался с вечерней смены, а кто, наоборот, торопился в ночную. Через два часа наступит комендантский час, который продлится до четырех утра.
Над городом в системе противовоздушной обороны, закрепленные на тросах, огромными громадинами висели заградительные аэростаты, используемые для повреждений вражеских самолетов, – при столкновении с оболочкой или тросами, на которых были закреплены взрывчатые вещества, самолет получал большие повреждения, а потому бомбардировщики летали на значительной высоте, что затрудняло прицельное бомбометание.
Количество патрулей удвоилось. В ночную пору проверяли всех, следовало поберечься. Глупо было бы попадаться сейчас, когда все самое скверное осталось позади.
Город понемногу погружался в холодный мрак, в окнах не вспыхнет ни искорки. Лишь в апрельскую Пасхальную ночь было разрешено беспрепятственно ходить по Москве. Богоявленский собор в тот день был переполнен верующими. Молились все, не только обычные москвичи, истерзанные военными трудностями, но даже правонарушители. В Пасхальный день было минимальное количество преступлений, что невозможно было сказать в последующие дни. Настроение у всех жителей было приподнятое: фрицев отогнали на двести километров от Москвы. Воздушные тревоги объявлялись только в ночное время. Но никакой паники не наблюдалось, в бомбоубежище брали с собой только самое необходимое: документы, продовольствие, карточки, и, переждав налет, возвращались в оставленные на время квартиры.
Даже наземный транспорт и метро работали в обычном режиме, а если и наблюдались какие-то сбои, то лишь во время воздушных тревог. Ничего необычного, Москва жила по законам прифронтового города.
Поговаривали, что перед Пасхой Иосиф Виссарионович вызвал к себе коменданта Москвы генерал-майора Синилова и поинтересовался: «Можно ли разрешить свободное движение граждан в ночь на пятое апреля? Во время Пасхи?» И комендант, знакомый с криминальной ситуацией в Москве лучше, чем кто-либо, с уверенностью ответил, что гарантирует безопасность граждан и москвичи могут спокойно проводить религиозные обряды.
Ровно в шесть утра следующего дня по радио прозвучало распоряжение коменданта Москвы, разрешающее свободное передвижение в ночь на Пасху. Никто не полагал, что в столице такое огромное количество верующих. Воодушевление было невиданное, храмы были переполнены, а у москвичей только и были разговоры о том, что товарищ Сталин разрешил хождение по Москве в Пасхальную ночь всем беспрепятственно.
– Товарищ Сталин заботится о нас.
Капитан Максимов не был верующим, но тем не менее не удержался и направился в Богоявленский собор. Тешил себя мыслями, что пришел для того, чтобы проконтролировать происходящее. Хотя чего тут контролировать? Народ, сплоченный единой идеей, представлял собой монолитное сообщество, в котором не было ни фальши, ни лжи, и каждый из присутствующих показывал свои лучшие черты характера.
И когда неожиданно еще не старая женщина с горестными глазами на высохшем лице протянула ему свечку, Иван не посмел отказаться, поблагодарив, простоял всю службу от начала и до конца. Помнится, горящая свеча обожгла пальцы своими слезами. А потом, когда собравшиеся стали совершать крестный ход, Иван прошел вместе со всеми вокруг храма.
После того случая в нем что-то перевернулось, Максимов ощущал себя немного другим и понимал, что к прежнему возврата уже не будет. Та свеча, протянутая ему незнакомой женщиной, переживавшей свое глубокое горе, пробила серьезную брешь в его атеистическом сознании.
Позже он не единожды наведывался в церковь. Ставил свечу за упокой умершим родителям, неумело крестился и быстро покидал храм, опасаясь, что его может признать кто-нибудь из сослуживцев.
Прежнего подъема, каковой случился с ним в ночь на пятое апреля, когда крестный ход буквально перекроил его прежнее сознание и вывернул его наизнанку, он уже не испытывал, но вот яркие цветные лоскуты воспоминаний от минувшего всеобщего праздника остались.
