– Ради Поля я согласилась оставить родину. Я выучила русский. Это очень сложный язык, но я хотела правильно говорить и правильно понимать человека, который стал для меня всем. Я согласилась принять православие, хотя в моей семье все были добрыми католиками. Но Паша мечтал о браке, который нельзя разорвать, потому что он скреплен на небесах. Я не стала его переубеждать. Его желание сделалось и моим желанием тоже. Если это не любовь, то что тогда такое любовь?
– Любовь это чувство, а не расчет. Ты всегда поступаешь расчетливо, – сказал Грач, – но что ты чувствуешь?
– Я чувствую, что ты становишься мне врагом, и это плохо для Поля. Мне не хочется, чтобы он разрывался между нами – кому из нас верить, кого слушать. Я надеялась, что мы подружимся, я даже помогала тебе в карьере. Но ты не умеешь быть благодарным. Все, как в вашей пословице: сколько волка не корми. Ладно, я терпела, долго терпела, но сейчас ты перешел последнюю границу, и я предупреждаю: остановись! Я делаю Поля счастливым, а ты травишь его счастье.
Патрисия была высокой, их глаза располагались на одном уровне, но Володя придвинулся ближе и как бы навис над ней, доминируя и принуждая к ответу:
– Скажи мне одну вещь, Пат. Где ты была, когда сказала, будто идешь купаться в компании с Дельфиной?
– Я была на острове, – она улыбнулась. – Ходила по берегу и фотографировала все подряд. Ты можешь проверить камеру. На всех фотографиях, сделанных в тот день, проставлены дата и время.
– А если с камерой по берегу ходила Дельфина, снимки тоже об этом сообщат?
– Это паранойя, Володя. Ты слишком много дней провел на войне. Тебе всюду мерещатся враги. Это хорошо для выживания в бою, но очень плохо для мирной жизни. Ты несчастен, и мне жаль тебя, только прекрати заражать безумием Поля!
– Говори, что угодно, но ты не убедишь меня, будто не имеешь отношения к обвалу.
Патрисия поправила воротник белой шубки и величественно произнесла:
– Я извиняю тебя, но только потому, что понимаю: ты переживаешь за друга. Вот только не учитываешь одну вещь: Поль выгоден мне живым и здоровым. Он любит меня и готов на все, в том числе – растереть тебя в порошок, если ты слишком сильно начнешь нам надоедать. Подумай об этом на досуге!
*
Последнюю ночь на ледоколе Володя посвятил многочасовое бдение папке, собранной историком. Особое внимание он уделил пропавшим из нее документам.
Чертеж непонятного прибора ни о чем ему не говорил. На полях его были пометки, сделанные от руки, но совершенно нечитабельные. В схемах и механизмах Володя был несилен и, повертев картинку так и сяк, оставил на потом. А вот второй украденный документ был содержательнее, хотя и не давал однозначного ответа, что такого ужасного нашел в нем вор (читай: Патрисия).
«Положим, – думал Грач, – Пат вышла на Пашу в желании прибрать к рукам перспективную лабораторию. Вот только как в эту линию вписать чисто умозрительные заметки Белоконева? Схема – куда ни шло, может это и есть тот самый «бублик», чем черт не шутит. Паша мог увидеть чертеж и подумать о чем-то ненужном. Но история тысячелетней давности? Белоконев не пишет ничего, что не было бы известно Павлу»
Грач еще раз и еще, останавливаясь на каждом абзаце, перечитывал выкраденный документ.
– Должны же быть здесь подсказки, должны! – бормотал он, досадуя на свою тупость. Он не верил, что ради простого заметания следов кто-то удалил один и тот же документ не только из папки, но и с компьютера.
*
