Она начинает что-то говорить, но я вешаю трубку и бросаю телефон на кровать. Стою, покачиваясь, в середине комнаты, в горле кислая алкогольная отрыжка.
Мне не хватает воздуха. Пошатываясь, иду к лоджии, толкаю стеклянную дверь в сторону. Липкая влага ложится на кожу, за окном душно, пусто, темно.
Я хочу одного: чтобы все это прекратилось. Хочу снова дышать свободно, хочу простора и покоя, не могу больше слышать в голове бесконечную карусель нашей ссоры: «Если хочешь знать, я вообще не хотела ехать! А почему согласилась? Потому что знала, какая ты трусиха, как боишься лететь в одиночку!»
Хватаюсь за перила, прижимаюсь к ним ребрами, колени ударяются о деревянные рейки. Наклоняюсь вперед – как кружится голова! – и смотрю вниз: тремя этажами ниже освещенная площадка двора, сине-зеленое мерцание бассейна вдалеке.
Подтаскиваю шезлонг на край лоджии: пластмасса противно скрипит по плитке. Пошатываясь, встаю на шезлонг и ставлю ногу на перила, для равновесия держусь рукой за стену. Подтягиваю вторую ногу, выпрямляю колени, стою ровно, обхватив пальцами ног трубу перил, поджилки трясутся. Вглядываюсь в темноту.
Я не обращаю внимания. Расправляю плечи. Голова приподнята. Потихоньку убираю пальцы от стены.
Выбор, вот он – прямо внизу.
Вокруг только шепот ночи. Какая-то легкость в теле, словно я могу раствориться во тьме. Не хочу ничего чувствовать. Пусть все исчезнет. Я сама хочу исчезнуть.
Я застыла на краю, ноги дрожат, голова кружится, внутри все гудит.
– Зачем? Назови хоть одну чертову причину! – кричу я в ночь.
Я жду.
– Умоляю, скажи, на кой черт мне жить? – вопрошаю я сквозь слезы.
Я плачу. Звезды светят с неба. Начинается дождь. Слезы падают из глаз, и капли проливаются с неба в темноту и духоту бесконечной ночи.
Выбор – это шаг в любом направлении.
Любовь… С какой стороны она ждет? Шагнуть вперед или обратно?
Пустота не дает мне дышать.
Все кружится, к горлу подкатывает тошнота, волна горя накрывает с головой.
Я жду – не раздастся ли ее голос снова?
Ничего, лишь пустота.
Тишина.
Я жду, балансируя на краю ночи, в ногах дрожь.
Хорош ответ: в нем все и ничего. Пойди туда, не знаю куда…
Тяну руки к стене – теплая, напитанная дневным солнцем твердыня. Опираюсь на нее, спускаюсь на шезлонг – ноги подгибаются, я сворачиваюсь калачиком, дрожу и всхлипываю.
Лори не спалось. Густая темнота давила на грудь, стесняя дыхание. В такие ночи, когда низкие облака закрывали луну, Лори не различала вытянутой перед лицом руки. Она вглядывалась в темноту, ожидая уловить всполохи надежды – мигающие огни самолета за кронами деревьев, но не видела ничего кроме черноты.
В детстве они с Эрин каждое лето разбивали лагерь в саду за домом. Лори вспомнила запах палатки, куда они стаскивали книги и журналы вместе со сладостями для полуночной пирушки. Забравшись внутрь, они застегивали молнию на входном отверстии, уверенные, что тонкий слой полиэстера защитит их от темноты и всего, что таилось снаружи.
Оказаться бы сейчас в палатке вместе с Эрин и застегнуть молнию.
Из темноты послышался крик Сонни. Желая взять его из люльки, Лори встала на колени – правую ногу пронзили невидимые иголки. Несмотря на усталость, она ощутила прилив удовольствия, взяв младенца на руки.
– Тише-тише, – мягко успокаивала она, склонив подбородок к голове Сонни. Погладила маленькое тельце, шепотом приговаривая: – Тише, маленький, тише.
Однако Сонни заплакал еще громче. Он капризничал весь день, молоко выпил только наполовину, суетился и беспокоился.
Вот и сейчас, выгибался у Лори на руках, подтягивая крошечные кулачки ко рту. Она взглянула на часы – полночь. В это время он обычно не просыпался. Потрогала подгузник: сухо.
– Что такое, детка? – участливо спросила она, поудобнее устраивая малыша на руках, чтобы он мог видеть отблески костра.
