Бывший генерал не считал, что то, во что вырос Павел, стало следствием распущенности, вседозволенности и невозможности привить ребенку норму. Может быть, оно и не так, Ян тоже не знал, но чувствовал — истина где-то тут. Однако взгляд генерала обходил эту истину стороной.
— Когда в дело втянули Пашу, было поздно. И я об этом узнал только тогда, когда дело пошло на второй круг после отмены суда на первом из-за неправильного подсудимого. Как вы понимаете, прокурорша была уверена, что виновен Паша, и втянула его на втором круге, когда то, что я обычно делаю, уже не работает, и надо было перестраиваться. Мне удалось только замазать его личность, посадить под другим именем: так посоветовал один человек, который специализировался на извлечении людей из тюрьмы. Сначала посадить под чужим именем, а потом растворить человека в системе и бюрократии, вызволив на свободу уже под своим именем. Других вариантов он не видел: там были твердые показания, и я не успел принять меры. Я пробовал устранить свидетеля после суда, чтобы развалить дело в апелляции, но не получилось — исполнитель накосячил. Это какой-то злой рок. Я искал выходы на Верховный суд, чтобы дело отменили оттуда, но не успел. Пашу убили в тюрьме.
Убийца внутри сморщился от боли: упомянутый косяк исполнителя — его косяк. Это ведь он, в переживаниях за Симеона, не смог довести дело до конца и не убил того свидетеля — Романа Мангирова. Позже Яну стало известно: из-за его ошибки потребовалось инсценировать теракт, чтобы пострадало много людей, в трупах которых спрятали настоящую жертву.
На этом месте отставной генерал сильно зажмурил веки. Выкатились две огромные слезы и проскользнули по гладко выбритым щекам. Молчание длилось долго; горе, которое мог испытывать этот человек, Яну было понятно. Впервые за весь разговор он понимал генерала — не его слова, а его молчание.
— Это было горе, — сказал Озеров. — Горе огромное, втягивающее в себя все и вся. Люда не справилась и ушла. Сердечный приступ, врачи не успели. А я выжил. Выжил, чтобы выжечь все, что повредило Паше.
И он приступил к действиям. Все свидетели и все, кто говорил про Пашу плохо, оказались в списке генерала, переданном Тем Самым Людям, на которых работал Ян. Помимо Яна, там работало еще очень много таких же, как и он, поэтому работа велась параллельно. Истребляя одного за другим, они выжигали росток за ростком, не оставляя никого, кто был хоть как-то причастен к обвинившим Пашу людям. Генерал лично устанавливал круг родственников, которых необходимо было казнить, чтобы нанести как можно больше боли. Это могли быть целые семьи или отдельные члены семей. Особо далеких к кругу вовлеченных в события с Пашиным делом он лишал детей. Маленьких людей оставляли мертвыми в одном парке, выдавая их смерти за деяния полоумного психа.
Для Яна это стало открытием. Он был уверен в том, что убитые дети — дело рук маньяка, которого он собственноручно сдал в полицию. Оказывается, Псих ни при чем, это была инсценировка.
Особняком стояло программное обеспечение, созданное руками свидетеля, показаниями которого был упрятан за решетку Павел. Тот человек был одаренным программистом и разработал программу, которая не только стала конкуренткой самому Озерову, что само по себе уже плохо, но еще и детищем, которое прославляет своего создателя. Программа должна быть уничтожена точно так же, как и все на той земле, где погиб его ребенок.
— А зачем? — спросил Ян. — Ведь его ничем не вернуть. Даже если вы выжжете всю землю, его все равно не вернуть. В чем смысл такой затратной деятельности?
— Почему твари, которые убили моего сына, живы и ходят по этой земле, а мой сын сгорел в огне, и от него остался только прах? — спросил генерал.
— Я могу понять, что вы убили причастных к обвинению Павла, — сказал Ян. — Но зачем вы заказали ребенка? Чем виновен мальчик в гибели вашего сына? И тот парикмахер? И почему, кстати, без вашего внимания осталась прокурорша? Судья? Следователи?
— У меня умер сын, — ответил Озеров.
— Это я уже слышал, — ответил Ян. — При чем тут вообще непричастные люди? И почему напрямую причастные остались без наказания?
— Кто сказал, что они остались без наказания?
— Вы их всех заказали?
Озеров кивнул. Ян сел на корточки, чтобы посмотреть генералу в глаза. Ему вообще-то было все равно, почему он убил или собирается убить этих людей. Заказ на Симеона поступил к нему, и он его «выполнит», а об остальных пусть беспокоятся их близкие. После смерти заказчика никто не сможет снова дать указание по поводу Симеона, так что он в безопасности, несмотря на причины, по которым этот мрачный человек с очень черной душой (но не Яну судить) решил его убить.
— Да. Все они умрут, — подтвердил генерал. — Не останется никого. На этом поле останется только выжженная трава. То есть ничего. Прах.
Он засмеялся. Обычным смехом обычного человека, на руках которого нет крови. Ян знал таких людей, он встречал их повсюду. И Ян помнил свой смех, когда был точно таким же обычным человеком, не убивающим людей.
— Что вас рассмешило?
