«Нет, дело совсем не в этом, — ответил Убийца, — а в том, что его помощница сказала, что слышала разговор босса с каким-то человеком. Босс сказал, что на поле, на котором погиб его сын, останется только выжженная трава. И осталось совсем немного, чтобы это поле было чистым. Полина догадалась, что ее бывший директор был как-то причастен к исчезновению сына генерала Озерова, она покопалась в интернете и нашла информацию о том судебном деле, где Мангиров был свидетелем. Дальше — дело техники: понять, что все причастные к тому делу умрут. Полина решила, что это касается только Садовникова, которому в наследство досталась программа. Но ты понял, что у мертвой Азизы остался ребенок, который также является травинкой на том поле. На том самом, которое должно быть выжжено. Ты понял, что Симеона тоже заказали. И ты понял, кто его убьет. Поэтому ты не пристрелил Садовникова — тебе опять было некогда. Если это не так — пистолет в бардачке, живой труп на заднем сиденье. Один выстрел — и никаких доказательств не надо».
— Не могу, выйдешь у больницы.
«То-то и оно», — усмехнулся Убийца.
Он взял в руки телефон и набрал Светлану, но она, естественно, не ответила. Он послал ей голосовое сообщение с требованием срочно перезвонить и сосредоточился на дороге.
«Ты сходишь с ума, Ян, — сказал Убийца в его голове брезгливым голосом. — Ты был профессионалом, человеком, способным решить проблему. Ты рос в мастерстве, становился все более востребованным, Те Самые Люди тебе поверили и поручили особую работу, которую ты завалил. И сейчас, вместо того, чтобы признать ошибки и попросить помощи, чтобы они помогли разделаться с проблемой, ты пытаешься помешать специалистам за тобой подчистить. Так должно быть. Есть люди, которые не мешают другим, а есть те, кто должен умереть. По причинам, которые от тебя не зависят, а потому они тебе неподвластны. Все просто, и не надо усложнять. Сделай, наконец, упражнение правильно: поверни в обратную сторону и выйди на улицу. Подыши воздухом. Дай событию произойти. Не мешай. А потом спокойно убери человека, который сидит на заднем сиденье рабочей машины. Реши проблемы, которых ты набрал больше, чем проститутка венерических штаммов. Останови машину. Останови».
— Заткнись! — заорал Ян. — Заткнись! Заткнись! Заткнись!
Садовников в ужасе накрылся с головой. Ян посмотрел в зеркало заднего вида — там тряслись обтянутые пледом холмы.
Машина продолжала мчаться, автолюбители в ужасе виляли, позволяя старой «Мазде» пролетать там, где ей хотелось. Своя жизнь дороже воспитания хама. Ян гнал, вцепившись в руль и не позволяя себе думать о картинах, которые Убийца выкладывал перед глазами. Маленькое тело с простреленной головой на полу в реанимации; врачи склонились, чтобы помочь; кто-то делает массаж сердца и давит методично и сильно, ребра хрустят. Если он, конечно, жив. Но он не может быть живым с такой дыркой в голове. Да с любой в голове жить не сможет. Если Светлана добралась, то первым делом позаботится об этом.
Воздуха мало, Ян задыхался. В глазах помутнело. Он открыл окна. Ледяными ладонями по лицу захлестал ветер. Хотя бы можно дышать. Сквозняк трепал плед, обнажая укутанную задницу насмерть перепуганного Владимира.
«У меня есть сын, — услышал он в голове совсем другой голос. Не Убийцы. Голос, который он давно не слышал и забыл. — Я не помню, сколько ему лет, но он старше Симеона. У него другая жизнь, о нем заботится мать. Она ушла из профессии, стала домохозяйкой. Живет как обычный человек; наверное, даже кого-то встретила. У них собака, кот и еще какие-то птички или даже черепаха — Мите нравились черепахи с детства. Что ему нравится в его… шестнадцать? Или уже восемнадцать лет? Я не помню, сколько моему сыну лет, какого он года рождения. Я не знаю, кем он стал, каким ребенком был, каким вырос подростком. Я все это время занимался тем, что убивал людей, решал чужие проблемы. И только в последнее время начал делать то, что могло быть нормальным, — заботиться о Симеоне. Вот это последнее время хоть как-то можно притянуть к оправданию, и то — в системе нормальной жизни человека другая семья никогда не является уважительной причиной забыть о своем ребенке, который в этой семье не живет. По самым высоким стандартам, которые призваны регулировать ту деятельность, которую осуществляют любые родители (или должны осуществлять), я ничтожество, полное, абсолютное. Я никто ни для своего сына, ни для Симеона. Ну и кому я нужен? Кому принесу пользу? Я ведь должен быть полезным, чтобы меня любили. Я должен быть нужным, должен быть для кого-то кем-то, кого назовут своим человеком. Иначе зачем я? Как в этой нормальной жизни живут люди, которые никому не нужны, которые ни для кого не полезны?»
