- В мою молодость, когда я был здесь, - продолжал он: Петербург был чиновник, низкопоклонник, торгаш, составитель карьеры, все, что ты хочешь, но все-таки это было взрослые люди, которые имели перед собой и несовсем, может быть, чистые, но очень ясные и определенные цели, а тут какие-то мальчишки, с бессмысленными ребяческими стремлениями. Весь город обратился в мальчишек...
- Но где же весь город? - возразила Софи.
- Разумеется, не по числу, но все-таки на них смотрят, в них видят что-то такое... думают наконец, что это сила.
- Зачем же ты ездишь в это общество, когда оно не нравится тебе? - спросила Софи.
- Что ж не нравится?.. Во-первых, сам хозяин очень умный человек, со сведениями, кабинетный только... все равно что схимник. Я знал его еще в университете. Он и тогда ничего живого не понимал... воздухом дышать не считал за необходимость, искусства ни одного не признавал, а только - вот этак, знаешь, ломать все под идею.
Софи покачала головой, как будто бы и она в самом деле находила, что это нехорошо.
- Но сам-то еще Бог с ним! - продолжал Бакланов: - может быть, и искренно убежден в том, что говорит... По крайней мере, сколько я его знаю, он всегда более или менее держался одного... Но что его за общество, которое его окружает, этот цвет последователей его ярых, это ужасно! - воскликнул Бакланов.
- Кто ж это такие? - спросила его Софи равнодушно.
- Разные господа, и статские и военные, нелепее которых трудно что-нибудь и вообрзить себе: в голове положительно ничего! пусто! свищ!.. Заберутся в это пустое пространство две-три модных идейки... Что они такое, откуда вытекают? - он и знать этого не хочет, а прет только в одну сторону, как лошадь с колером, а другие при этом еще и говоруны; точно мельницы, у которых нет нужных колес, а есть лишние: мелет, стучит, а ничего не вымалывает.
- Это ужасно! - повторила при этом Софи.
- Во-вторых, наша братия помещики: один из них, например, я глубоко убежден, крепостник адский, а кричит и требует в России фаланстерии.
- Что такое фаланстерия? - перебила его Софи.
- Так, чтобы все государство сделать вроде фабрики или казарм; чтобы люди одинаково жили и одевались.
- Что за глупости! - возразила Софи.
Бакланов, в ответ ей, пожал только плечами.
- Наконец семинаристы-дуботолки, - продолжал он: - им еще в риторике лозами отбили печени и воспитали в них ненависть ко всему, еже есть сущего в мире.
- Это смешные, должно быть! - заметила Софи.
- Да, не благоухают светскостью! - подхватил Бакланов: наконец здешние студенты, которые ничего не делют и ничем не занимаются... Мы тоже ничего в наше время не делали; но, по крайней мере, сознавали и стыдились этого, а они еще гордятся... гражданами они, изволите видеть, хотят быть, права земли русской хотят отстаивать... какие?.. кто их просит о том?
И Бакланов склонил даже голову.
- Чтоб охарактеризовать этот круг, - прибавил он с улыбкой: дети вашего милого Эммануила Захаровича тут и в числе самых почетных гостей.
- По богатству, может быть, - объяснила Софи.
- То-то и есть, что нет! А по уму, по направлению своему. Они ходят, говорят, ораторствуют. Это дрянь баснословная! - воскликнул Бакланов.
- Что ж тебя-то это почему так тревожит? - спросила наконец Софи.
- Нет, это нельзя, нельзя! - говорил он: - этому надобно всеми средствами противодействовать!
- Но как ты будешь противодействовать?
- Я буду издавать журнал на эстетических, а не на случайных основаниях, и буду постепенно обличать их бессмыслицу и безобразие. Главное, мне Ливанова надобно затянуть в это дело. Он человек умный и со связями с настоящими учеными.
- Нет, он не станет: да теперь, я думаю, ничем уж и заниматься не может.
- Станет, потому что - что же может быть почтеннее и благороднее для старика, как не возвращать общество к человеческому смыслу?
Софи опять покачала отрицательно головой.
- Не советовала бы я тебе с ним сходиться: будет еще чаще ездить к нам, а это очень неприятно! - проговорила она.
- Мне кроме связей его, - подхватил Бакланов: - надо для денег втянуть; у него их пропасть, а у меня пока нет!
- Да денег возьми у меня сколько хочешь, а то я хуже проживу их.
- Merci. А ты много здесь прожила?
- Ужасно! тысяч десять уж! - воскликнул Бакланов.
- Боже мой! Боже мой! - воскликнул Бакланов.
- Я не знаю, они у меня, как вода, так и плывут из рук! объяснила Софи.
3.
Евсевий Осипович совсем прелестен.
В Знаменской гостинице есть прекрасная читальная комната.
Бакланов веле ее приготовить для своего вечера.
У содержателя отеля он взял серебряный самовар и весь серебряный сервиз; сказал, чтобы служили двое людей, и велел им надеть белые галстуки.
Он любил эту маленькую роскошь и вообще привык к ней в своей семейной жизни.
На этот вечер, вместе с прочими гостями, был приглашен и автор сего рассказа.
