"Она очень не глупа, а как хороша-то, хороша-то, Боже ты мой!" - думал Бакланов.
Во все это время, из другой комнаты, Казимира, по-бальному одетая, беспрестанно взмахивала на него свои глаза. Самой отойти оттуда ей было нельзя: она разливала для гостей чай.
- Mesdames! пойдемте в сад, в веревочку играть! - вскричала молоденькая дама, все время ходившая с разыми мужчинами по саду растрепавшаяся, зацепляясь за древесные сучья, всю себе прическу.
- В сад! в сад! - повторяли и находившиеся в гостиной.
Евпраксия, впрочем, подошла и о чем-то спросила мать.
- Можно! - отвечала ей та.
Все вышли и разместились на ближайшей к балкону площадке, на которой было довольно светло. Первая стала в веревочку сама Евпраксия и потом, сейчас же обернувшись, ударила Бакланова по руке.
Он замер в упоении от прикосновения ее милой ручки и, войдя в круг, хотел сам сейчас же ударить Евпраксию по руке; но она успела ее отнять, и Бакланов ударил ее соседа-правоведа и сам стал на его место.
- Отчего вы меня первого ударили? - спросил он Евпраксию.
Она сначала на это только улыбнулась.
- Отчего? - повторил Бакланов.
- Так... Вы очень смешно стояли... - сказала она и потом с гораздо большим одушевлением прибавила: - Смотрите, Хламовский непременно ударит mademoiselle Catherine!.. Ну, так и есть! прибавила она почти с грустью, когда Хламовский в самом деле ударил mademoiselle Catherine.
"О, она еще совсем ребенок! Но мила, удивительно мила!" восхищался Бакланов.
Напоив всех чаем, Казимира наконец вышла к играющим и, прислонившись к дереву, в несколько мечтательной позе, начала глядеть на Бакланова. Тому отвечать на ее нежные взгляды - было решительно стыдно; а продолжать любезничать с Евпраксией он побаивался Казимиры.
Одушевление игры между тем заметно уменьшилось, и за веревочку держались только некоторые.
- Если хотите меня видеть, приходите в темную аллею, - сказала влруг Казимира, подходя к Бакланову.
Он в это время всей душой стремился итти за Евпраксией, которая, с несколькими кавалерами, входила на балкон; но как же, с другой стороны, было отказаться и от такого решительного предложения?.. Однако он пошел в комнаты.
Казимира по крайней мере с час гуляла по аллее; платье ее почти смокло от вечерней росы. Возвратясь в комнаты, она увидела, что Бакланов преспокойно стоял у колонны и смотрел на танцующих.
- Что же вы? - сказала она, подходя к нему.
- Нельзя было: ко мне пристали разные господа, - отвечал он ей с гримасой.
- Ну, после как-нибудь! - сказала Казимира: она обыкновенно привыкла все прощать Александру и даже не замечала, как он с ней поступает.
Герою моему, впрочем, судьбою было назначено в этот день терпеть от всей семьи Ковальских.
Его некогда бывший приятель, так робко его на первых порах встретивший, вдруг, к концу вечера, выставился в дверях и стал его пальцем вызывать. Бакланов сначала даже думал, что это не к нему относится; но Ковальский наконец сделал угрожающий жест и махнул всей рукой.
Бакланов вышел.
- Пойдем-ка выпьем!.. - заговорил Ковальский: - у меня там водочка и колбаска есть... Я ведь никогда на эти супе-то франсе не хожу, а у меня там все свое.
- Полно, как возможно! Я не хочу и не пью!
- Не пью, чорта с два!.. старый студент! не пью! - говорил Ковальский, таща Бакланова за руку сначала в какой-то коридор, а потом в небольшую комнатку, в которой стояла водка и закуска.
- Ну, валяй! - говорил Ковальский, наливая приятелю огромнейшую рюмку.
- Не могу я! - возразил тот решительно.
- Ну так подлец, значит! - проговорил Ковальский и хватил сам рюмку, а потом и другую.
- Мало же тебя жена муштрует, мало! - говорил Бакланов, качая головой.
- Что жена! - возразил мрачно Ковальский: - как сегодня мужик, завтра баба, послезавтра пень да косуля - за неволю станешь и сам мужик: и стал!
Странное дело, добрый этот человек ужасно тяготился жизнью в деревне и тем, что жена почти безвыездно держала его там.
- Уж и в этом-то небольшое утешение! - сказал Бакланов.
- Что утешение! - возразил Ковальский: - Казимира Михайловна изволят не любить, когда я здесь бываю... Нездоровы все они, изволите видеть!.. а я человек... и грешный... не праведник, и не хочу им быть...
- Ну, разоврался уж очень! - проговорил Бакланов, стараясь уйти.
- Да выпей хоть на прощанье-то рюмочку, - сказал Ковальский.
- Не хочу, - отвечал с досадой Бакланов.
- Ну, так убирайся к чорту! - произнес ему вслед Ковальский и сам выпил еще рюмки две, закусил немного, поставил все это потом бережно в шкап, запер его и, снова возвратясь в залу, стал по-прежнему похаживать, только несколько более развязною походкой.
Бакланов, возвратясь в гостиную, стал около одного правоведа.
- Скажите, пожалуйста, - начал он: - отчего это вот из вашего училища и из лицея молодые люди выйдут и сейчас же пристраиваются, начинают как-то ладить с жизнью и вообще делаются людьми порядочными; а из университета выйдет человек - то ничего не делает, то сопьется с кругу, то наконец в болезни исчахнет.
- Не знаю-с!.. - отвечал ему с улыбкой правовед, совершенно, кажется, никогда об этом предмете не думавший.
