Заречная принялась читать Ахматову, затем Цветаеву, монолог Катерины из «Грозы» Островского и каждый раз Огорельцева ее перебивала и говорила: «далее». Так Татьяна рассказала всю программу. Мне не понравилось ее выступление, не потому что сама Заречная была мне неприятна, а потому что она старалась понравится всеми силами. Рассказывая свою программу Татьяна нагибалась вперед, будто сейчас упадет или напрыгнет на комиссию, прижимала руки к груди или возносила их к потолку, давила из себя слезу и пару раз шмыгнула носом, в общем, изображала героиню, как могла.
— Хорошо. Давайте песню.
Петь Заречная не умела, а может быть просто от нервов голос срывался и не вытягивал высокие ноты.
— Спасибо, жду вас на втором туре, — сказала Огорельцева.
— Спасибо, Даная Борисовна! — воскликнула Заречная и побежала за двери.
— Следующий, — попросила Огорельцева.
— Ничего себе, — подумала я, — она ее взяла? Значит, мне нечего боятся, ведь я могу рассказать намного лучше!
Следующим вышел парень. Невысокий, щуплый, сутулый, очень забавный. Волосы коротко острижены, уши торчат, высокий выпуклый лоб и большие наивные глаза, как у удивленного ребенка. Выглядел он простодушным, добрым парнем, располагал к себе мгновенно.
— Представьтесь, — надменно протянула Даная Борисовна.
— Петр Федоров, 17 лет, — ответил парень, широко улыбаясь.
— Петр Федоров, откуда вы?
— Дак из деревни я, из Федоровки, это что в двух часах от вас.
— Понятно. Начинайте, — немного брезгливо попросила Огорельцева.
— А с чего лучше, с басни или… — поинтересовался парень.
— Не важно, с чего хотите, — махнула рукой суровая женщина и добавила, — в вашем случае не имеет значения с чего начинать и так все ясно.
Парень не обратил внимания на тон недовольной женщины, выпрямился. Его осанка изменилась, лицо стало серьезным, взгляд засиял, глаза стали метать искры.
— Товарищи, на политическом положении долго останавливаться не приходится, политический вопрос теперь вплотную подходит к военному… — начал рассказывать Петр Федоров речь В.И. Ленина.
Среди студентов поднялся хохот, Федорова это не смутило. Он развернулся и начал ходить по аудитории, обращаясь к каждому с одухотворенным лицом. Федоров объяснял, разговаривал с каждым из нас, использовал жесты и был таким естественным и убедительным, будто он всю жизнь выступал перед людьми. Когда он закончил, кто-то из студентов зааплодировал, а кто-то крикнул: ура, товарищи! Я расплылась в улыбке и с восторгом смотрела на ссутулившегося обратно парня, с детским наивным взглядом.
— Достаточно, — холодно произнесла Огорельцева.
— Стихи теперь, да? — спросил Петр.
— Я сказала достаточно, — повторила Огорельцева.
— Я песню могу, — не понимал Федоров.
— Мне было достаточно, Петров, идите, — махнула рукой недовольная женщина.
— Я Федоров, Петр Федоров, — все также, не понимая, добродушно говорил Петр.
— Да хоть Вася Пупкин, идите уже, вы мне не подходите, — раздраженно крикнула Даная Борисовна.
— Да? Ну… Извините.
Парень ссутулился еще сильнее, поник и вышел за двери. Я была в недоумении. Заречную, такую неестественную, такую обыкновенную взяли, а парня, который заразил своим выступлением всех присутствующих — нет. Я не понимаю.
— Следующий, — властно потребовала Огорельцева.
Я вся вжалась в стул, как школьница, которая боится выходить к доске. Скосила глаза в сторону Наташки, она боялась не меньше моего. Делать нечего, пал или пропал. Я неуверенно поднялась и вышла в центр.
— Надежда Димитрова, 17 лет, — дрожащим голосом произнесла я.
Я посмотрела в лица членов комиссии. С краю сидела кудрявая женщина и по-доброму улыбалась, мне от ее улыбки сразу стало легче. Затем сидела еще одна женщина с равнодушным лицом, оценивающе смотрела на меня. И тут я встретилась взглядом с Огорельцевой. Ничего хорошего такой взгляд не обещал, но меня это не отпугнуло, а наоборот завело. Уж если погибать, то с песней! Огорельцева осмотрела внимательно мою фигуру, пошепталась с худощавым зализанным мужчиной из комиссии и спросила:
— Какой у тебя рост?
— Метр шестьдесят пять… был, — ответила я неуверенно.
— Был или есть? — спросили в комиссии.
— Ну, был, в школе… нас прошлой зимой измеряли. Может, я подросла, — подумав, ответила я.
В аудитории засмеялись.
— Ты русская? — неожиданно спросила Огорельцева.
— Да, — спокойно ответила я, а про себя начинала паниковать: А это здесь при чем? Что ей от меня надо? При чем тут русская или не русская?
— У меня папа из Болгарии… был, — добавила я.
— Был, да сплыл? — беспардонно спросила Огорельцева.
— А если я сейчас скажу, что мой папа умер, ей станет стыдно? Она извинится? У нее хоть что-то екнет в груди? — подумала я.
— С шести лет не виделись, — ответила я.
— В Болгарию вернулся, там климат лучше, — сказал зализанный мужчина. Огорельцеву его ответ рассмешил. А мне стало неприятно, обидно.
— Где вы только таких папаш берете, — сказала она и что-то отметила себе в листе. — Что так смотришь? Может мы тебя обидели? Сказали лишнего?
— Вам виднее, — вдруг ответила я.
