— Ну как? — спросила я, бросившись навстречу Павлу.
— Никак. Дура баба. Всех нас в ряд построила, осмотрела, как лошадей на ярмарке, в рот заглянула, зубы проверила. Короче, не взяла. Говорит, убогие мы, — мрачно ответил Павел и пошел прочь от института.
— А зубы тут при чем? — испуганно спросила меня Наташка.
— Кривозубых не берут, — крикнул кто-то из толпы.
— И беззубых тоже, — ответили на другом конце толпы, поступающие разразились нервным смехом.
— Когда в речи абитуриента слышат дефект, то его просят открыть рот. И если обнаруживается неправильный прикус — поступающему машут ручкой, — сказал один из второкурсников.
— А если с прикусом все в порядке? — спросила я.
— Тогда переучивать будут, если очень захотят, — ответил второй второкурсник, — Вместе со мной поступал один парень. Комиссия его прямо при мне нахваливала. Такой говорили фактурный, интересный. Но этот парень шепелявил и «р» у него никак не выговаривалась. Заглянули ему в рот, во рту все в порядке. Речевичка говорит, что переучить можно, но очень долго и много работать придется. Пошушукались все в комиссии между собой и говорят — нет, не возьмем. А парень-то правда талантливый был.
— А если с речью все в порядке, но зубы кривые — возьмут? — обратилась к второкурсникам девушка.
— Скорее нет, чем да. Это же сцена, у актера должна быть приятная внешность, тем более у девушки. Вот сама представь, пришла ты в театр, на сцене актриса, красивая, играет хорошо и роль у нее драматическая, непростая. Вот ты смотришь на нее, любуешься, веришь ей. А она выходит на авансцену и улыбается, ты видишь ее кривые зубы и вся картинка рушится, — ответил второкурсник.
— Зубы вообще-то поправить можно, как и прикус, — возмутился кто-то из абитуриентов.
— Конечно можно, но никто не собирается вас ждать. Если у вас есть какие то проблемы во рту, то вы должны были решить их еще до поступления. Вы поймите это — театральный институт, внешность такой же значимый фактор, как и талант. Да, бывает, что в институт поступают… странные ребята, но только по причине исключительной гениальности и это случается крайне редко. Мой личный опыт показывает, что если если у девушки кривые зубы, то ее скорее всего не возьмут, — объяснил второкурсник.
Девушка, услышав такой ответ, зарыдала, а абитуриенты начали заваливать второкурсников вопросами. Спрашивали обо всем: об обучении, о преподавателях, стипендии, даже о столовой и ценах на обед. Но чаще спрашивали о том, как поступить, что читать и как понравиться, запомнится приемной комиссии. Непрекращаемый поток информации с разных сторон давил, выматывал. Нервы сдавали, ревущих становилось все больше. Чтобы волна массовой истерии не захлестнула меня, я погрузилась в себя и занялась внутренними переживаниями.
— Идем, Надя, — окрикнула меня Наташка у дверей института.
— Уже? — испуганно крикнула я.
Я не заметила, как вошла и вышла вторая группа и настала очередь третьей.
— Иди давай, не трусь, — кто-то подтолкнул меня в спину.
Я шла, но ноги были будто не мои. Мне казалось, что я иду как робот, сотрясаясь и дергаясь. Наша третья группа вошла в здание института. Улыбчивая стройная девушка встретила нас в холле и провела краткий инструктаж, затем всех вместе повела за собой по узкому коридору. Все, что было сказано этой девушкой, вылетело из головы также быстро, как и залетело туда. Я шла, ничего не соображая. Девушка открыла перед нами двери аудитории и пригласила войти. Мы вошли внутрь и задеревенели в центре просторного помещения, не зная, что делать дальше. Даже Татьяна Заречная замялась и спряталась за спиной у парня с воспаленным лицом. Слева, перед большими окнами, в тумане солнечных лучей, стояли два стола, за столами сидела приемная комиссия — три женщины и один мужчина. На другой стороне помещения, напротив комиссии, рядами стояли стулья, на стульях сидели студенты театрального.
— Так, ты, прыщавый, и ты, кудрявая, — свободны, остальные — садитесь, — вот так сразу разделалась с нами Огорельцева.
Мы быстро отошли к стульями, а ребята, которых она забраковала, ушли за дверь.
— Кто первый? — равнодушно спросила Огорельцева.
Я была так напугана, что боялась голову поднять. Уткнулась носом в пол и разглядывала свои босоножки. Похоже, что другие делали то же самое.
— Вы в театральное поступаете или куда? Если боитесь — пошли вон отсюда. Не собираюсь тратить на вас время, — закричала Огорельцева.
По паркету зацокали каблучки, я осторожно подняла голову и увидела Татьяну Заречную, которая продефилировала в центр аудитории и, задрав повыше свой и без того вздернутый нос, отчеканила: «Татьяна Заречная, 17 лет». Члены комиссии пошептались, сделали себе пометки на листах. Я осторожно повернула голову и через плечо посмотрела на студентов. Они сидели с безразличными лицами и разглядывали каждого из нас.
— Начинайте, — сказала Огорельцева.
