— Держи, — он передал мне букет и поцеловал в щеку. — С новым годом.
Дима был очень заботливым, нежным и осторожным. Он не торопился развивать наши внезапно возникшие отношения. Мы общались, вечерами смотрели фильмы на его ноутбуке, он помогал мне с учебой. Если бы не поцелуи, то наши отношения можно было бы назвать дружескими. Мне не нравилась его чрезмерная осторожность. Я боялась, что недостаточно хороша для него, и все время сравнивала себя с Элизой. А его сдержанность подстегивала меня искать в себе изъяны.
В новом семестре я пришла в деканат с поличным. У меня не было денег на обучение, но была работа. Рассказав все, как на духу, я просила у декана отсрочки и уверяла его, что соберу нужную сумму. Поведение декана меня удивило.
— Можешь больше не волноваться на этот счет, — спокойно сказал он.
— Почему? — удивилась я.
— С этого семестра ты переведена на бюджет. Тебе уже выделили место в общежитии, можешь заезжать. И еще, как хорошая студентка, ты будешь получать стипендию.
— Это как так? — я была в недоумении.
— Перед новым годом ко мне заходил Денис Лебедев. Он забрал документы из института и попросил, чтобы его бюджетное место я отдал тебе. Я пробовал его отговорить, убеждал остаться, но он все решил. Я отчислил Дениса и отдаю его место тебе. Поздравляю.
— Нет, — вырвалось у меня и на глаза навернулись слезы.
Я выбежала из деканата и набрала Дениса. На этот раз он ответил мне сразу.
— Привет, — я услышала родной голос.
— Денис, я была в деканате. Зачем ты это сделал?
— Значит, декан сдержал слово, я рад.
— Зачем ты отчислился? Что все это значит?
— Понял, что это не мое, — равнодушно отвечал парень.
— Как такое может быть? У тебя так хорошо получалось. Все было отлично. Ты же такой талантливый. Денис?
— Не страшно. Буду искать себя в другом.
— Ты так легко об этом говоришь.
— Я сейчас на все смотрю иначе. Вижу всю картинку, полностью.
— Денис, когда мы сможем увидеться?
— Не знаю. Когда-нибудь.
Я почувствовала холодность в его ответе, в его манере общения, будто со мной говорил не Денис, а другой человек.
— Денис, у тебя все хорошо?
— Да.
— Может, я тебя обидела?
— Нет, о чем ты? Давай, мне надо идти. Пока. Холоду привет, — быстро попрощался со мной парень и закончил разговор.
Я не могла понять, что произошло с моим другом. Он сильно изменился, отстранился от меня. Стал холодным. Я надеялась, что все наладиться, что Денис вернется ко мне и мы с ним будем общаться, как прежде. И все же внутри меня что-то оборвалось.
В институт приехал Добровольский, точнее его привезли. Симпатичная молодая женщина катила по институту инвалидное кресло, в нем сидел Добровольский, сильно похудевший, осунувшийся. На нем не было его любимого пиджака, ноги были накрыты пледом. Константин Сергеевич с застывшей мимикой на лице кивал студентам в знак приветствия.
Мы с ребятами обступили нашего преподавателя, начали задавать вопросы. Спрашивали про здоровье, делились успехами, жаловались на Огорельцеву. Константин Сергеевич молчал. Он не мог говорить. Иногда у него получалось промычать пару слов, но не больше. Он улыбался и кивал нам головой. Я не выдержала и разрыдалась. Мне больно было видеть его беспомощность. Активный, творческий, всегда жизнерадостный человек, которого я любила, которым восхищалась, был прикован к инвалидной коляске.
— Как он выдержит это, как справится с таким испытанием? — мысленно переживала я.
У Добровольского было много планов на будущее. В его блокноте были записаны пьесы, которые он хотел поставить. Он мечтал выпустить сборник своих рассказов и пьес. Я часто видела, как он задумчиво записывал в блокнот наброски для своих будущих произведений. И что теперь? Мне было больно видеть его таким.
Добровольский приехал к нам на репетицию. Огорельцева прогоняла наш спектакль, показывая ему свою работу.
— Вот, что смогла сделала. Не самый лучший материал, конечно. Но в грязь лицом не ударим, — не без напускной важности сказала она по окончании репетиции.
Константин Сергеевич пытался что-то сказать, шевелил губами, тянул голову вперед.
— Ладно, у меня нет времени. Мне еще с моими оболтусами позаниматься надо, — не церемонясь, заявила Огорельцева и указала Константину Сергеевичу на дверь.
Добровольский снова пытался сказать, не получалось. На его лице отобразилось разочарование, смятение и смирение.
— Зачем вы так? Он хочет нам что-то сказать! — не выдержала я.
— И что? Я тут до вечера должна стоять и разбирать его бормотания? — ответила мне Даная Борисовна.
— Как вам не стыдно! — я спрыгнула со сцены и присела у колен Добровольского.
— Это наш преподаватель и мы его в обиду не дадим! — уверенно заявила я Огорельцевой.
— Верно, — поддержали меня наши ребята.
— Говорите, я попробую понять, — предложила я Добровольскому.
Мужчина улыбнулся, в его глазах заблестели слезы, но он сдержался. Сухие губы зашептали, я приподнялась к нему ближе.
— Ни-на. Ни-на, — шептал он.
— Нина? Я Надя, — его слова меня напугали. Неужели его состояние настолько плохое, что он меня не узнает?
