- Я после войны, - сказал он. - Попробовал выяснить, что за человек был тот штатский, что приезжал с генералом Уваровым. Ничего определенного, разумеется, узнать мне не удалось. Но в Главсанначупре мне назвали одну фамилию. Людов. И звали этого Людова, вроде бы, как раз Петром Григорьевичем. Может быть, это он? Людов был из 3-го Главного Управления Императорской Канцелярии, и занимался там чем-то, связанным с медициной, поэтому и контактировал с военными медиками. И еще одно ... - Стеймацкий поморщился, как будто разговор на эту тему был ему крайне неприятен. - В сороковых годах, в Пскове, у 3-го управления был институт медико-биологических исследований. Называли его почему-то "Шарашкой", и был он страшно секретный, но слухи о том, что там творилось, ходили самые невероятные. Начальствовал над институтом генерал-майор Духов, но, на самом деле, главным там являлся не он, а некто Нестеров. Фамилия, скорее всего, вымышленная, поскольку называли его профессором, но о профессоре Нестерове никто в медицинских кругах никогда не слышал. Вот, собственно, и все, что приходит мне в голову. Может быть, ерунда, а, может быть, и нет. И вот еще что, - старый профессор тщательно затушил папиросу в пепельнице и поднял взгляд на Реутова. - В Петрове живет мой старый знакомый, Пауль Леонардович Эккерт. Приходилось слышать это имя?
- Это тот Эккерт, который написал учебник латинского языка для медицинских факультетов? - Спросил Реутов, лихорадочно пытавшийся сейчас переварить сказанное Стеймацким.
- Тот самый, - кивнул старик. - Но он не латинист, на самом деле, а историк науки.
И тут Вадим вспомнил, что видел - и не однократно - статьи Эккерта в "Вестнике естественных наук", в "Следопыте" и других журналах, хотя сам их, вроде бы, никогда не читал.
- Вот к нему я бы вам и рекомендовал обратиться, - продолжил между тем свою мысль Стеймацкий. - Если кто-то и сможет вам что-нибудь рассказать про "Шарашку" и прочие связанные с медициной истории, так только он.
6.
Реутов вышел из дома профессора в состоянии легкой прострации, вызванной двойственностью ощущений от состоявшегося там разговора. С одной стороны, как это ни странно, учитывая возраст собеседника, визит к Стеймацкому оказался совсем не бесполезен. Старик пребывал, что называется, в здравом уме и твердой памяти. И как бы не оценивать то, что рассказал ему Николай Евграфович, слова его однозначно подтверждали то, что Вадим успел узнать о своей несостоявшейся на самом деле смерти. Однако, с другой стороны, конец разговора со всей определенностью уводил Реутова туда, куда он идти вовсе не желал. И дело было даже не в грязных тайнах прошлого царствования, копаться в которых Вадим, как человек интеллигентный, не желал из вполне понятной брезгливости. Дело было в другом. В том, что гипотеза - если, конечно, предположение, сделанное Стеймацким, вообще можно было назвать гипотезой - прямиком вела в такое болото антинаучных и, следовательно, противных самому духу науки, "теорий", а, попросту говоря, околонаучных мифов, что Вадиму даже думать об этом было противно. Но и не думать об этом он не мог тоже.
Реутов прошел по улице Кроми и по памяти свернул налево. На глаза попалась табличка с названием улицы. "Розена". Латышское слово ему ничего не говорило, но, опускаясь, его взгляд упал на витрину аптеки, и Вадим увидел в зеркале, на фоне которого были выставлены какие-то баночки с кремами, отражение улицы за своей спиной. Увидел, и его неожиданно обдало холодной знобкой волной, потому что он узнал лицо мужчины в застегнутом на все пуговицы темном плаще, неторопливо шедшего по улице Кроми. Это лицо он уже видел сегодня утром, когда искал дом профессора.
"Он сидел в кафе ..."
Так все, на самом деле, и было. Когда Реутов нашел, полагаясь только на зрительную память, эту улицу, он хотел, было, зайти в единственное открытое в этот ранний час кафе и спросить, не знают ли здесь проживающего поблизости старого профессора ...
Вадим свернул на улицу Розена, прошел, не ускоряя шаг - торопиться ему теперь было просто нельзя - до Дома, затем свернул направо, на улицу Скупу, и снова увидел мужчину со стриженными коротким ежиком русыми волосами и сухим - каким-то никаким - лицом. Ошибки быть не могло. Человек совершенно очевидным образом шел за ним.
