- Любопытная история, - повторил Стеймацкий, кажется, совершенно не обидевшийся на то, что его поторапливают. - Это, как вы, Вадим Борисович, верно, уже догадались, ваша, с позволения сказать, история болезни. Вернее, данные предварительного осмотра, проведенного доктором Зинченко в ночь с семнадцатого на восемнадцатое апреля 1962 года. И вот, что характерно. Возможно, Виктор Герасимович был, так сказать, не в лучшей своей форме. Мы все тогда едва с ног от усталости не валились. Тем более ночь, очередной транспорт ... Но! - Поднял вверх палец Стеймацкий, как бы призывая Вадима быть особенно внимательным. - Не до такой же степени, чтобы записать вам пулевое проникающее ранение черепа? А он вот тут - ну, да сами сейчас посмотрите - все точнехонько описал, и куда пуля вошла и откуда, по идее, должна была выйти, но не вышла. Рентген вам, Вадим Борисович, не делали. Не обессудьте! И не потому, что ранение смертельное, а по совокупности, так сказать, обстоятельств. Позвоночник перебит осколками в двух местах, легкое разорвано, вообще внутри - по ходу движения осколков - все порвано и побито ...
- У вас сигареты есть? - Неожиданно спросил Стеймацкий.
- Папиросы вас устроят? - У Реутова во рту было кисло, как после рвоты, но просить чаю, он не стал. Не до того было.
- Давайте! - Махнул рукой старик и подвинул к Реутову листы из его истории болезни.
Почерк у доктора Зинченко был скверный, как и вообще у большинства врачей. К тому же, писал он ночью, да еще на фоне хронической усталости ... Вадим с трудом разбирал его каракули, и к тому времени, когда закончил читать, в пепельнице перед ним лежали четыре окурка. Один принадлежал Стеймацкому, три - ему.
- Ну? - Спросил профессор.
- Не жилец, - коротко ответил совершенно опустошенный Реутов.
- Тем не менее, вы живы, если, конечно это были вы.
- Я. - Реутов чувствовал себя опустошенным, усталым, как после тяжелого боя.
- А где, простите, шрам на лбу? - Спросил Стеймацкий.
- Нету, - согласился Реутов с очевидным. - Но все остальные шрамы на месте. Хотите посмотреть?
- На слово поверю, - махнул рукой старик. - И на спине? Я имею в виду, на позвоночнике тоже?
- Да.
- Чудны дела твои, господи! - Старик взял у Реутова еще одну папиросу, но так и не закурил. - Вы не то, что ходить, вы, уж извините, Вадим Борисович, за такие подробности, даже ходить под себя с такими увечьями не должны. Это если не брать в расчет череп, легкие, печень ...
- Но я жив, - возразил Вадим, понимая, как глупо все это звучит.
- Вижу, - хмуро ответил Стеймацкий, как будто был недоволен этим фактом.
- Как это может быть? - Спросил Реутов, понимая, впрочем, что если не знает ответа он сам, то вряд ли получит его от старого профессора. - У вас есть какое-нибудь предположение?
- Нету у меня никаких предположений! - Старик так разволновался, что даже треснул ладонью по столешнице. - Это нонсенс! Такого не может быть, потому что не может быть никогда!
- Ну, извините.
А что еще он мог сказать?
- Не обижайтесь! - Буркнул старик. - Это я не на вас. Так вы точно знаете, что это были вы?
- У меня есть свидетели, - кисло, усмехнувшись, объяснил Вадим. - Тот офицер, который отправил меня на геликоптере в тыл. Он присутствовал при ранении. И полковник Шуг, он теперь генерал, тоже подтверждает. Сам я, как вы понимаете, ничего не помню. Но из госпиталя я вышел только в 1963 году ...
- Понимаете ... Да, нет, вы-то как раз понимаете. - Стеймацкий, наконец, вспомнил о папиросе, которую все еще крутил в пальцах, и посмотрел на Реутова.
- Да, да, сейчас, - Вадим достал зажигалку и дал старику прикурить.
- Мы и сейчас такого делать не умеем, - сказал Стеймацкий, выпуская дым. - А уж тогда ... Но, допустим! Допустим, рана в голову была без поражения мозга ... Но не сидит же у вас там пуля до сих пор? Или сидит? Надо бы сделать томографию ... С другой стороны, шрам. Регенерация тканей? Какой-то феномен? Но почему, тогда только на голове?
Он помолчал, о чем-то размышляя, потом снова посмотрел на Реутова.
