— Вряд ли, комбат, скорее всего, он из числа хозяйственников. Они у нас в основном мотаются, имеют свободный выход за территорию, — усмехнулся Ермолин. — Я тоже не сижу сложа руки, побывал на других квартирах эвакуированных. Видели и там солдата-шутника. Думаю, шарил, шкурник, по сусекам в надежде, что уезжающие могли позабыть многое в спешке. А хозвзвод к тому же был задействован в организации эвакуации семей.
— Вполне возможно, — забеспокоился Бондаренко, — это может быть версией. Ну и каков твой дальнейший анализ?
— Самый что ни на есть простой, комбат. Наблюдаю, изучаю людей… Не нравится мне, честно тебе скажу, Бобренев.
— Ну, это ты загнул. Струсил, конечно, он тогда, но ведь мальчишка еще, с кем не могло случиться. Технику связи знает, поэтому я по просьбе Осинина его в состав радиомастерской сейчас включил. Не истопником же его все время держать!
— Вот-вот… Только ты не видел, какая мина разочарования у него на лице была, когда он узнал, что зачислен в бригаду Веденеева.
— Еще бы. Со старшиной у Бобренева старая «любовь»…
— А я думаю, не поэтому. Для таких, как Бобренев, в кочегарах быть да на подхвате куда сподручнее, чем на заводе вкалывать. Здесь и уйти ему по своим делишкам было проще — когда кто хватится! А там — каждая пара рук на учете…
— Но почему ты считаешь, что Бобренев не сделал выводов из тяжелого для себя урока? По отзывам командира взвода, парень переживал, проявлял старательность…
— Не верю, — жестко отрезал Ермолин. — Трус всегда о своей шкуре больше печется. Это раз! Во-вторых, у командира хозвзвода к Бобреневу отношение было более-менее мягкое — как же, тоже кубари носил! А в-третьих… Мне Юрьев признался, что когда часы-хронометры пропали, они с Ульчевым просили Бобренева у станций подежурить, как однокашника, по старой памяти. Так что, комбат, пора нам поставить все точки над «и».
— Ну что ж, комиссар, стоит поразмыслить над твоими доводами. По крайней мере, лишний раз проверить Бобренева не помешает.
…В цехе бывшего радиозавода бригада рабочих и четверо бойцов батальона во главе с Веденеевым заканчивали сборку «Редута». Осинин привел пятого солдата — Бобренева. Чтобы установку поставить за Ладогу к Новому году, как пообещали Жданову, нужны были дополнительные руки, иначе могли не успеть.
— Здорово, Николай Ильич! Подмогу я тебе привел, узнаешь старого знакомого? — сиплым от простуды голосом прокричал Осинин на ухо старшине, который вытачивал какую-то втулку на стареньком токарном станке. Тот обернулся. Увидев инженера батальона, а с ним Бобренева, Веденеев лишь на миг удивленно вскинул брови и снова принялся за дело, показав им чумазую пятерню: мол, еще пять минут станок будет работать, а после электроэнергия отключится. Осинин понял: — Работай, работай, Николай, мы подождем!
Он подал знак Бобреневу следовать за ним и направился туда, где шла основная сборка установки, к машине с фургоном. Возле нее копошились люди, движения их были замедленны, будто на них были не ватники, а тяжелые железные костюмы, как у средневековых рыцарей. И ходили они, с трудом переставляя ноги и опустив головы, точно давила на них сталь доспехов. Все же по мудреным манипуляциям Осинин понял, что они настраивают один из готовых блоков.
Вдруг в цехе разом все стихло: остановился станок, прекратился зудящий звук работающей аппаратуры. «Шабаш! Сегодня больше ни одного киловатта не дадут», — подытожил кто-то из сборщиков. Только пятнадцать минут в холодный мрак цеха подавалась электроэнергия, отобранная у маленького, иссякающего электрического ручейка, питавшего город. Рабочие положили инструменты и потянулись гуськом к чуть тлевшей на бетонном полу кучке головешек.
— Ну-ка, Бобренев, пошуруй костерок, — негромко сказал Осинин, — у такого и не обогреешься.
Тот с готовностью кинулся налаживать огонь, у него это получалось хватко, и сборщики, вповалку рассевшись вокруг, оживились, потянулись ближе к костру. Осинин, поздоровавшись, обратился к старшему из них:
— Как дело движется, Андреич? Орлы-то мои не подводят?
— А ты поди разбери, где твои, а где мои, — грубовато ответил тот. — Все на ладан дышим… И этот, мордастый, — кивнул в сторону Бобренева, орудовавшего у костра, — скоро между нами растворится, не узнаешь его. — Он поморщился, отчего его сухое лицо превратилось в кулачок, потом отвернулся от Осинина, всем видом показывая, что продолжать разговор ему не хочется.
Осинин промолчал, окинул взглядом сидевших. Он действительно с трудом узнал бойцов батальона. В таких же стеганках и ватных штанах, как и рабочие, в красноармейских шапках-ушанках, почерневших от копоти, они мало отличались от штатских. Даже зеленоватые брезентовые ремни с бляхами, которыми были перепоясаны бойцы, не бросались, как обычно, в глаза, а обвисли, слились с замасленной формой. Лица изменились, постарели, будто каждому из них было не по девятнадцать лет, а куда больше.
Подошел старшина Веденеев, как и все, старик стариком, обросший щетиной.