— Извините, товарищ лейтенант. Я насчет рядового Грибанова. Сдается мне, не с той стороны к нему подходить надо, да и не только к нему. — Твердо посмотрел Федорину в глаза. — Одинаковых-то душ не бывает. А у Грибанова она особая: с характером парень, ну и, как у всякого молодого, самолюбие крепко обострено…
— А вы меня не учите, — оборвал старшину Федорин.
— Учить вас не пытаюсь. Грамоты и впрямь маловато: война помешала школу закончить, а после — все недосуг. А сказал совет товарищеский, потому как знаю точно: Грибанов специально все вытворяет, чтобы озлить вас. И это к хорошему не приведет… Разрешите идти? — приложив руку к козырьку фуражки, сухо спросил Пахарев и, не дожидаясь ответа, четко повернулся и вышел.
И так уж случилось, что через некоторое время Пахарев опять подчеркнуто официально доложил дежурному по части:
— Рядовой Грибанов на вечерней поверке отсутствует!
От этого известия у Федорина похолодело внутри. «Такое ЧП, да в мое дежурство! — стучала удручающая мысль. — Ох уж этот ценитель человеческих душ, — неприязненно смотрел он на невозмутимо-спокойного старшину, — все равно что сглазил! Но что теперь?!»
— Думаю, далеко Грибанов не ушел, — прервал горькие мысли Федорина Пахарев. — Небось, где-то здесь, в гарнизоне, прячется.
— Так надо искать его!
— Ему только того и надо. Лучше подождем малость. — Старшина роты опять, как несколько часов назад, присел на топчан, снял фуражку. — Правда, я отрядил двух хлопцев. Но, думаю, Грибанов сам заявится перед отбоем.
Федорин метался по комнате, не находя себе места:
— Ну и покажу я ему, как только заявится!..
Пахарев, прищурившись, спокойно созерцал, как заводится лейтенант, и вдруг сказал:
— Вообще, Коля, кипятишься ты напрасно. — Федорин от такого обращения оторопел. А Пахарев как ни в чем не бывало продолжал: — Ты мне в сыновья годишься, так я по-простому, на «ты», не обессудь. Видишь ли, Николай, много я знал командиров разных. И тот, кто выдержки не имел, а хуже — кто людей не уважал, помыкал ими, орал где надо и не надо, тот кончал плохо. — Увидев, как вспыхнул Федорин, оговорился: — Нет, про тебя такое не скажу. Есть в тебе струнка боевая, любишь дело военное. Людей только еще не различаешь, думаешь, чем громче команду отдать, тем лучше поймут. Конечно, когда в атаку ведешь, тут нужно во всю мощь крикнуть: «Вперед!» — чтоб своим силу вдохнуть, а врагу душу в пятки загнать. — Улыбнулся и добавил: — А в остальном всяко надо…
Федорин смутился, чувствуя правоту Пахарева. Но не хотелось ему сразу соглашаться, не в его правилах идти на попятную. И лейтенант пылко возразил:
— А вы слишком добреньким быть хотите?!
Федорин, сам того не зная, задел старшину роты крепко. Пахарев не спеша достал пачку «Беломора», закурил. Потом тихо проговорил:
— Оно, конечно, хоть и жизнь наша армейская жесткая, но человек на то и назначен, чтобы добро нести. В войну сколько жестокости, ненависти было, а все одно — победило Добро!.. Не хотелось бы вспоминать эту историю, и не со мной, а с товарищем моим она приключилась, но, видно, придется…
И рассказал Пахарев лейтенанту о случае, происшедшем на фронте…
С его другом, тоже Иваном, с которым вместе росли в одной деревне, а потом шестнадцатилетними пацанами, приписав себе по два года, ушли на войну, стряслась беда. И обстрелян был тезка, не раз испытывал и мощные волны взрывов в обороне, и зловещие всплески встречного огня в наступлении, и ранение имел, и награды… Но однажды, в трудном бою, не выдержал — бросил свой пулемет и… деру в тыл. Нарвался прямо на КНП командира роты. «Ты куда?!» — спрашивает тот. А Иван слова вымолвить не может, только слезы размазывает вперемешку с глиной, налипшей на лицо. Понял ротный, в чем дело, достал из кобуры пистолет, мол, пристрелю стервеца по закону сурового времени. Тут и нашло просветленье, взмолился Иван: «Не дайте умереть с позором, кровью искуплю вину!» Поверил командир. Пулей ринулся земляк назад в боевые порядки: отбил свой пулемет… Когда бойцы пошли в контратаку, Иван первым вбежал в траншею фашистов и забросал их гранатами. Но один недобитый гад выполз из-под груды обвалившейся земли, вскинул автомат, нацелив его прямо в грудь командира. Ближе всех к ротному оказался Иван. Рванулся вперед, прикрывая собой, и только вспучилась Иванова грудь красными пузырями…
Поначалу все подумали — погиб. Рота, не останавливаясь, пошла вперед. К награде высокой Ивана представили. Посмертно. А спустя время ротному письмо пришло из тылового госпиталя, от Ивана! Мол, жив, здоров, чуть царапнуло, но дело на поправку идет, скоро ждите. Обрадовались известию. Но и удивились: как это «чуть царапнуло»? Видели, что прошила его вражеская очередь основательно. Послали запрос в госпиталь. И тут все стало ясно: не вернется больше Иван в строй солдатский, сильно ему фашист навредил…
Пахарева прервал телефонный звонок: дежурный первой роты доложил Федорину, что рядовой Грибанов в расположение прибыл.