Разными людьми они были: хмуро-молчаливый, медлительный Пахарев и горячий, детонирующий от любого пустяка Федорин. Кто бы мог подумать, что между ними возникнет дружба? Скорее, наоборот — полная несовместимость взглядов, характеров. Она и наметилась сразу же, как только после училища лейтенант Федорин прибыл в часть и принял взвод.
— Значит, вместе теперь будем служить, — оглядев Федорина цепкими глазами и представившись, сказал Пахарев: из командного состава роты он один находился в казарме, когда пришел лейтенант. — Сейчас с устройством обмозгуем. — Спохватившись, добавил: — Но поначалу отобедать следует. С дороги харч — первое дело.
— Спасибо, но харч мне не нужен, — отрубил Федорин и строго спросил: — Доложите, где командир роты?
Пахарев весь подобрался, встал по стойке «смирно»:
— Рота согласно распорядку на полевых занятиях, посему и капитан Кузнецов там же…
Энергично и без промедлений Федорин принялся за командирское дело. Решил: пусть взвод по штатному расписанию третьим числится — первым будет во всем остальном. Нажимал лейтенант вовсю. Заметит промах у солдата — сурово напомнит об этом. Взыскания раздавал громогласно, при всех, чтоб другим неповадно было. И не смущался, когда чувствовал, что палку перегнул. Иногда, правда, капитан Кузнецов дружески советовал: «Товарищ лейтенант, а ведь принцип убеждения действует очень эффективно…» «Но в сочетании с требовательностью», — парировал в ответ Федорин, а про себя думал: «Лучше всего убеждать приказом. Разглагольствовать тут некогда: учиться воевать надо».
Еще замечал он пристальные взгляды старшины Пахарева. Ох как тогда невзлюбил Федорин эти цепкие, колючие иглы. И не только их. Его коробило от пахаревских словечек, от этих «значит», «всяко», «посему», от тяжеловесной походки. А когда Пахарев сидел в кругу солдат в перерывах между занятиями и рассуждал напевным говорком о житье-бытье, Федорин вообще не мог находиться рядом. Отходил в сторону и тер рукой твердеющие, точно схваченные морозом, широкие скулы, пытаясь скрыть раздражение. В душе он досадовал, что взвод больше тянется к Пахареву, а не к нему, непосредственному командиру, и это задевало за живое. Он становился еще резче, еще строже, подспудно обвиняя в плохом настроении Пахарева, который чересчур часто «засиживался» во взводе. И лейтенант, сокращая перекуры, командовал: «По учебным местам!»
Может, не понял бы так скоро Федорин своих ошибок, не понял бы того, что появляется между ним и солдатами отчужденность, если б не попался ему парнишка слишком разговорчивый, как считал Федорин, и упрямый. Когда же взводный начал призывать Грибанова (такая фамилия была у солдата) к порядку, тот насмешливо улыбнулся и заявил:
— Нервы беречь надо, товарищ лейтенант.
Федорина словно кипятком обдало: услышал, как пронесся по строю смешок.
— Отставить! — резко скомандовал он. А в голове, точно молотом, лихорадочно било: «Что делать, как же поступить?»
На него смотрели глаза, много глаз: вопросительно-испуганных, вызывающе насмешливых, просто любопытных. Все они ждали командирского слова. Сейчас-то Федорин знает, как поступать в таких случаях: есть опыт. Но тогда затмило рассудок, да и вспыльчивый был, горячий. Поэтому, использовав всю полноту своей командирской власти и объявив Грибанову тут же, перед строем, два наряда вне очереди, Федорин твердо был уверен: все сделал правильно. Единственно, что поначалу не давало покоя, — это лица старшины Пахарева и рядового Грибанова: у одного — озабоченное, насупившееся, у другого — растерянное, с горькой гримасой, как у ребенка, готового расплакаться от незаслуженной обиды. Но все сомнения отлетели прочь, когда Грибанов посмотрел на взводного — зло, откровенно неприязненно, точно говоря: все будет по-прежнему. И лейтенант ответил ему холодным взглядом…
В один из воскресных дней Федорин дежурил по части. Дежурство было на редкость спокойным.
— Разрешите? — вдруг приоткрылась дверь, и в комнату втиснулся Пахарев. — Вот рота в кино пошла, а я к вам, узнать про самочувствие, значит, — смущаясь, начал он, подходя к стоявшему у стены потертому топчану, предназначенному для короткого отдыха дежурного. Пахарев сел, положив большие жилистые руки на колени, и добродушно улыбнулся: — Сколько времени прошло, как приехали, а все недосуг поближе познакомиться.
Федорин пожал плечами. Пахарев, видно, догадался о настроении лейтенанта, поднялся.
— Я, чую, помешал вам, не ко времени заявился?
— Нет, что вы, — отвел взгляд Федорин и, чтобы сгладить свою неприветливость, спросил: — Как настроение у солдат?
Федорин не раз слышал, как этот вроде пустяковый вопрос частенько задавал старшине роты командир, на что Пахарев неизменно отвечал: «В порядке!» — «Тогда можно спать спокойно», — шутливо заканчивал Кузнецов, и от этого своеобразного обмена «паролем» всем, кто слышал его, становилось весело и хорошо.
Сейчас Пахарев не ответил Федорину излюбленным словом. Помолчал, угрюмо опустил взор, а потом неожиданно произнес: