– Школьник, – простодушно ответил Ромашкин, и окружающие почему-то засмеялись. Он даже не подозревал, что сам себе дал кличку: с этой минуты он для всех стал Школьником, хотя это было очень далекое прошлое.
– Значит, ты домашний, – сказал парень. – А перо зачем носишь?
– Какое перо?
– А вот это. – Парень показал на финский нож, прицепленный к поясу Ромашкина.
– Гитлеровцев бить.
– И приходилось?
– Бывало. – Ромашкин подумал: пора и ему спросить. – А ты за что осужден?
Парень лукаво усмехнулся.
– За халатность.
– В чем ты ее допустил?
– Квартиру обокрал, а шмутки сплавить втихую не сумел. Засыпался. Вот, значит, проявил халатность, промашку дал.
В углу заржали. Ромашкин поглядел туда. Там сидели трое – один коротышка, плечистый, почти без шеи, мордастый, а двое других к Ромашкину сидели спиной, лица их не были видны. Они-то, хоть и негромко, но именно ржали, а не смеялись. Ромашкин никогда не слышал такого смеха у своих разведчиков, хотя шутили во взводе часто.
Коротышка подошел к Василию, привычно и удобно опустился на пол, видно, много пришлось ему сидеть на плоских нарах. Он посмотрел на Василия пронзительными наглыми глазами, спросил:
– Значит, фронтовичек?
–Да.
– Ну-ка, расскажи нам, как воевать с немцами? У них там, говорят, проволока, мины. Как же через всю эту мазуту до них добраться?
– Мины перед наступлением саперы снимут, проволоку артиллерия разобьет.
– А если не разобьет?
– Тогда сами порвете гранатами, прикладами, шинели набросаете.
– А ты немцев видал?
– Конечно. Я живыми их брал, в разведке служил.
Коротышка быстро взглянул на лысого, золотозубого «отца семейства», тот сделал глазом какой-то едва уловимый знак.
– Идем в наш куток! Про немцев расскажешь... – позвал коротышка.
Вопреки ожиданиям, Ромашкина приняли вполне дружелюбно, только посмеивались над его неопытностью в делах житейских и незнанием уголовных правил.
К вечеру Василий был в их компании своим. Познакомился со всеми. Коротышку звали Николой. Он много раз судился, имел несколько фамилий, последняя была Фомич, при аресте брякнул первое, что пришло на ум. Фомичом воры называли ломик, которым срывают замки, взламывают двери. Кроме разных фамилий у Николы была постоянная кличка Мясник. Его побаивались даже уголовники, потому что Никола без долгих рассуждений пускал в ход нож и на его совести была не одна жизнь даже своего брата вора. Кличку ему дали за то, что Никола ходил грабить квартиры, спрятав топор под полой пиджака, и бил по голове того, кто отворял ему двери, глушил обухом. Последний раз суд вынес Мяснику высшую меру, но его все же помиловали. Отсидев пять лет, он решил воспользоваться тягой людей на фронт, чтобы выйти на волю.
Солдат, похожий на студента, оказался карманником высокой квалификации: он мог в трамвае снять часы с руки, а однажды увел у кого-то с глаз очки в золотой оправе. Звали его Вовка-Штымп – за то, что любил форсисто одеваться. Вовка не был безразличен к своим фамилиям, как Мясник, – он выбирал звучные и оригинальные, судился как Валетов, Солнцев, Трефовый. Очередная его фамилия была Голубой. Под одобрительный смех воров Штымп рассказал, как однажды, чтоб насолить следователю и сбить его с толку, выбрал такую фамилию, которую никто не мог записать.
– Вот пиши, – предложил он Ромашкину.
Ромашкин достал карандаш и блокнот из планшетки. Штымп произнес фамилию – два первых слога в ней были похожи на звуки, которыми останавливают лошадь:
– Тпрутпрункевич!
Василий под общий смех не мог написать такую фамилию.
– Вот и следователь так же. Ох, и помучился он со мной, когда протоколы допроса писал!
– А Голубым ты почему сделался? – спросил Ромашкин.
– Где-то слыхал или читал – кого-то называли «голубой воришка». Понравилось мне это выражение. Ну, однажды засыпался – сумочку у одной тетки раскурочил, а она застукала меня и давай кудахтать: воришка да воришка! Стали составлять протокол: фамилия? Я и сказал: голубой воришка. «Воришку» отбросили, а «голубой» остался.
Заводилой в этой компании оказался лысый «отец семейства». Он держался в стороне, но его слово или жест был решающим. У него была кличка; Вовка сообщил ее Ромашкину шепотом:
– Червонный – у него зубы из червонного золота. Да смотри не назови его так – не любит.
Штрафники звали Червонного Петром Ивановичем, а командир штрафной роты по фамилии – Адивлин.
Петр Иванович неожиданно для Ромашкина отнесся к нему покровительственно, тоже расспрашивал о боях, о немцах, о том, как Ромашкин ходил в тыл.
– В общем, будешь жить с нами, Школьник, – добродушно улыбаясь, сказал Петр Иванович, – с нами не пропадешь!
Дружки Червонного достали из своих мешков такую еду, какой Ромашкин давно не видел: жареные утки, домашние пироги, копченую рыбу. Была у них и водка.
Заметив удивленный взгляд Ромашкина, Штымп пояснил:
– Наши все могут достать.
