У Ромашкина при одной мысли о поиске, да еще с такими ребятами, взволнованно забилось сердце. Он смотрел в нейтральную зону: удобная балочка, поросшая кустарником, вела к проволочному заграждению фашистов. По ней легко подойти незамеченными, а там один миг – и эти орлы скрутят двух, а то и трех фрицев. Но Василий тут же вспомнил, как влетело ему и Казакову за самовольный налет. Там ругали любя. А тут никто не знает прошлых заслуг, к тому же могут подвести случайности, штрафники в разведке неопытные, нашумят, не дай бог кто-нибудь, раненный, в плен попадет, не выдержит пыток, скажет о предстоящем наступлении. За такое дело не помилуют.
– Ну что задумался? – спросил Червонный.
– Опасная это затея.
– Ты же говоришь, ходил много раз.
– Я-то ходил. Но без разрешения за такое по головке не погладят.
– Когда фрица приволокем – будет полный порядок.
– А если не приволокем?
– Да ты что, корешок, нам не веришь? Смотри, какая братва!
Ромашкин оценивающе поглядел на них: Никола-Мясник – приземистый, как краб, у такого фриц не вырвется, – Вовка-Штымп – отчаянный, глаза полны лихой удали – и те двое, которые как тени ходят за Червонным, – просто идеальные разведчики. Но все же командирская дисциплинированность взяла верх.
– Не могу, братцы, не фашистов – своих боюсь. Не положено так в поиск ходить. Да мы с вами в наступлении себя покажем!
– Покажешь, – вдруг озлился Червонный, – влепят пулю в лоб – и покажешь, какой ты дурак был, что этого дождался!
Вскоре подошел Нагорный:
– Нам вместе дежурство предстоит, пожалуйста, вы, как офицер, человек опытный, просветите меня, что мы будем делать?
Ромашкин посмотрел на усталое лицо и в озабоченные глаза Нагорного.
– Будем следить за фашистами, чтоб неожиданно не напали. – Ромашкину захотелось испытать напарника, и он добавил: – И посматривать за своими, чтоб фашистам кто-нибудь не сдался.
Нагорный перешел на доверительный тон, соглашаясь с Ромашкиным, зашептал:
– Совершенно справедливые опасения, тут есть разные люди. От некоторых можно ожидать! Извините, если вам будет неприятен вопрос, но мне как-то непонятно, что общего вы нашли с компанией Червонного? Вы боевой офицер, а примкнули к ней.
– А мне интересно, – искренне сказал Ромашкин, – любопытно посмотреть на них вблизи.
– Ну и как вы их находите?
– Они могут стать хорошими разведчиками. Нагорный задумчиво посмотрел в сторону.
– Простите меня, но не могу с вами согласиться. Я наблюдал таких людей в лагере не один год – и знаю, чего они стоят. Они живут удовлетворением самых примитивных потребностей – поесть, поспать, полодырничать. У Червонного и Мясника стремления самые низкие, я бы даже не назвал их скотскими, потому что животные не пьянствуют, не развратничают, не обворовывают, не играют в карты, не убивают. Таких людей надо остерегаться, держаться от них подальше, потому что они способны на все.
Ромашкин думал: «Но эти люди пошли защищать Родину, – значит, патриотическое чувство у них есть. А ты вот что задумал? Тебе поверили, дали оружие, а ты готовишься удрать... Что ты за человек? Почему ты такой?»
– Скажите, а где вы жили до ареста, кем были? И вообще, за что вас посадили?
Нагорный печально усмехнулся:
– За что? Я и сам этого не знаю. В общем, это еще предстоит узнать...
«Темнит, – подумал Ромашкин, – ни за что в тюрьму не сажают».
– Я литературовед, профессор. Жил в Ленинграде. У меня остались там жена и дочь... Чудесное шаловливое существо. Ей уже шестнадцать лет. В тридцать седьмом было всего девять. Живы ли? Они в лениградской блокаде. Переписка прервалась. Написал я им письмо об отправке на фронт. Не знаю, дойдет ли.
Ромашкину хотелось верить этому человеку, очень искренней была его грусть, но жестокое суждение о бывших уголовниках не понравилось, некоторые из них казались не безнадежно погибшими людьми.
Опять подошел золотозубый со всей компанией, бесцеремонно сказал:
– Ты, контрик, пойдешь в паре с Николой. А я буду дежурить с тобой, Школьник.
– Но командир распределил иначе, – попытался возразить Нагорный.
– Кончай мычать, контра, пойдешь с кем сказано, – оборвал Червонный.
Попробовал воспротивиться и Ромашкин:
– Взводный узнает...
Но золотозубый вдруг улыбнулся удивленной, милейшей улыбкой:
– Школьник, ты-то почему вякаешь? Ты же наш, свой парень! Иди сюда. – Он отвел Ромашкина в сторону и, обдавая табачным дыханием, зашептал:
– Мы тебе помочь хотим. Ты со своим культурным обхождением упустишь эту контру. Он тебе такого в уши надует, только слушать будешь! А Мясник парень тертый, он таких много видел, его не облапошит... Ну и мы с тобой на пару постоим, потолкуем. Или ты со мной не хочешь?
– Я – пожалуйста, только взводный...
– Да не узнает ничего твой лейтенант, – обрезал Червонный, переходя с улыбки сразу на леденящий душу непререкаемый тон.
Вечером, когда после ужина заступили на дежурство в первый раз, Червонный положил винтовку на бруствер, сказал Ромашкину:
– Хоть бы одного фашиста долбануть, за весь день даже каски не видел.
