— Ну, Митрич, дорогой мой, загонял я тебя… — устало вздохнул Грязнов, обращаясь к своему водителю. — Все, закончили на сегодня. Закинь меня, братец, к Дениске, на Ленинский, так и мне будет удобно, да и тебе поближе к гаражу, и закончим бал. Ну чего ждешь?
— А разве Александр Борисович вам не позвонит, что вошел в квартиру, как обычно?
— Поехали, он уже спит.
Машина тронулась, и в этот момент Грязнов услышал, как хлопнула дверь подъезда. Он резко обернулся и увидел, что в освещенное пространство двора, за угол дома, словно нырнула темная фигура стремительно убегающего человека.
— Стой! — заорал Грязнов и, выхватывая пистолет из наплечной кобуры — он никак не мог расстаться с этой своей старой, муровской привычкой, — буквально на ходу выпрыгнул из машины и, крикнув водителю: — Смотри внимательно! — кинулся к подъезду.
Старуха-консьержка прижимаясь к стене спиной, словно распятая на ней, сидела с выпученными от ужаса глазами, взирая на разъяренного милицейского генерала в распахнутом кителе и с пистолетом в руке.
Грязнов мгновенно огляделся и ринулся по лестнице наверх. Раскрытая настежь кабина лифта — он успел заметить — была пуста. На шестой этаж, перепрыгивая через ступеньки, взлетел одним махом.
Саня лежал на полу у своей двери, скрючившись и откинув в сторону руку. Папки при нем не было.
Грязнов рухнул на колени и осторожно приподнял голову. Крови не было. Зато на темени медленно, но верно взбухала шишка. Багровая какая-то, лиловая. Такая бывает, отстраненно подумал Вячеслав Иванович, если с маху стукнуть по кумполу чем-то тяжелым и крупным. Поленом, например. Или оглоблей. Но не кулаком, снаряженным кастетом, и не рукояткой пистолета — эти рассекают кожу, а значит, и появляется кровь. А ее не было. Так чем же? А кто его знает, какая разница?!
Вот теперь он почувствовал, что от быстрого бега ему трудно дышать. Сел на пол. Потом согнулся и прижал ухо к груди неподвижного Турецкого, однако услышал только, как бухает собственное сердце. Выругался вслух и прижал пальцы к сонной артерии Турецкого, под ухом. Работает… нормально. Ну, слава богу, жив.
Грязнов поднялся и нажал на кнопку звонка. Услышав наконец шаркающие шаги, подхватил Саню под мышки и приготовился затащить в квартиру. Но, оказывается, помогать ему в этом деле никто не спешил. Сонная Ирина, зевая и стягивая на груди халатик, смотрела с непонятным сонным же равнодушием на происходящее.
— Ну и ну… — хриплым голосом протянула она. — Хороши. И где ж вы это набрались-то?
— Это не то, о чем ты думаешь, — сердито ответил Грязнов и волоком потащил тяжелое тело друга в прихожую. — Мокрое полотенце, срочно!
Ирина захлопнула дверь и индифферентно отправилась в ванную. Послышался шум льющейся воды. Вышла и подала огромный ком мокрой ткани. Дьявольщина! Это что, купальная простыня?! Шутки все?!
Грязнов забрал мокрую ткань, швырнул ее на пол и аккуратно положил на нее Санину голову. Снова выпрямился. Обнаружил наконец в руке свой пистолет и засунул его обратно в кобуру. Отряхнул ладони. Сказал:
— Дай глоток воды… В горле пересохло…
Она молча принесла из кухни стакан воды, подала, глядя поразительно равнодушными глазами. Грязнов едва не взорвался, но пересилил себя и сказал негромко, вспомнив, что уже ночь и все кругом спят:
— Вот видишь, на шаг от себя отпускать нельзя. Но папка-то от документов — тю-тю! Хорошо, что я уговорил его оставить сами документы у меня. Убили бы. А так, думаю, сотрясением отделается. Водка есть?
Ирина от изумления расширила глаза до полной невозможности.
— Вам еще мало?! — нет, не проговорила шепотом, а прошипела она — ну кобра, как есть кобра.
— Дура набитая! — зловещим шепотом ответил Грязнов. — Компресс на разбитую голову!
— Набитая… разбитая… — продолжала шипеть «кобра», уходя на кухню. — Сами набитые… — донеслось оттуда. — Сказала бы чем, да ребенка будить жалко.
Но бутылку с остатками недопитой сегодня водки и тряпичную салфетку все же принесла. Сказала:
— Помоги перенести его на диван.
Но Грязнов отстранил ее рукой:
— Сам дотащу. Поднять поможешь. И разденешь потом. Давай, поехали…
И скоро Турецкий оказался на разложенном диване в большой комнате, которая была здесь и гостиной, и спальней — в зависимости от надобности. Грязнов сам намочил салфетку и сделал ему компресс. Саня, когда его тащили и ворочали, что-то мычал, но глаз не открывал.
— Я думаю, обойдется, — сказал Грязнов, вытирая локтем потный лоб. — Придет в себя. А утром обязательно вызови ему врача. И пусть завтра отлежится. Скажешь ему, что все в порядке, документы целы. А он обязан слушаться старших, тогда тоже будет цел.
— Тоже мне старший! Это ты, Грязнов, что ли?
«Нет, это уже не кобра, а противная, злая кошка. Ну и зоопарк у Сани!» — подумал Грязнов.
— С Юрой-то что, эй, умники?
