– Эх, ребята, хорошо-то здесь как! Выйду утром на балкон: одни деревья вокруг, жилья, кроме дома нашего, не видать. Людей тоже! Все деревья, все сады простираются. Я и зимой сюда буду приезжать: на лыжах кататься, да и так пройтись вдоль леса. Представляю: снега, снега вокруг… – так говорил Валерий Андреевич младшим друзьям Косте Разумову и Вите Муркину.
С Костей Разумовым Скуматов познакомился еще год назад: студент отделения журналистики был у него на практике. Отношения сложились хорошие и даже, несмотря на значительную разницу в возрасте, почти дружеские: Валерий Андреевич в свои пятьдесят три года был человек современный, считал себя молодым, да и был им по духу. Он был известный в городе журналист, студенты-практиканты его уважали за высокий профессионализм, а он перед студентами не задавался. Встретив нынешней весной Костю в Талашкине, он обрадовался: все ж знакомый человек в поселке – тоже будущий журналист, родственная душа. С Витей Муркиным Скуматов познакомился уже в Талашкине, через Костю.
«Волга» была подана к дому Разумовых почти сразу после Костиного возвращения. Едва успели собраться, как Скуматов бибикнул под окном. Доехали быстро: Раздорово, как и Фленово, примыкает к Талашкину, только с другой стороны. Лена, которую Костя предупредил по телефону, что приедут втроем, встретила их на пороге, пригласила в дом.
Это был современный коттедж, хотя и одноэтажный, но с удобствами. Вообще-то Лена Колышкина жила здесь с сыном, он сейчас служил в армии. Отец Лены, дед Матвей, когда построились, не стал переезжать в этот дом, а продолжал жить рядом, в старой, но еще крепкой избе.
Пока Лена доставала из огромного холодильника трехлитровые банки с молоком и другую продукцию, Скуматов и Муркин, впервые сюда попавшие, оглядывали ее жилье. Гостиная, куда их пригласили, была большая, с современной мебелью, с панелью телевизора на стене. Обстановке несколько противоречил большой стол посреди комнаты. Этот новый красивый стол не открывал всем, как это теперь принято, блестящую полированную поверхность столешницы, а был покрыт скатертью. Скатерть, правда, была необыкновенная: тонко тканный белый лен, расшитый белыми же нитками, узором «ришелье», весьма замысловатым и явно старинным.
– Скатертью любуетесь? – спросила Лена, входя с банкой. Она поставила ее не на стол, а на комод в углу. – Это моя прабабка вышивала! Она знатная была вышивальщица, в тенишевской школе обучалась, а потом в княгининых мастерских работала, пока не закрылись. Умерла, конечно, рано, сорока еще не исполнилось. Тогда долго не жили, жизнь тяжелая была.
– Ух ты! Такую бы скатерть да нам в Смоленский краеведческий музей! – воскликнул Муркин. – Ей в музее самое место.
– Нет! – покачала головой Лена. – Уж как в Теремок просили – сама Татьяна Викторовна уговаривала. Да мы с отцом решили не отдавать, пока живы. Потом, когда отца не будет, я, может, и отдам – в Теремок, конечно: все ж там и фото прабабки есть в экспозиции… Пускай будет одно к одному, все вместе уж.
– Так родственница ваша известная личность, если фото в Теремке висит? – спросил Костя.
– Ну, не то чтобы очень известная. После княгини, когда она уехала, эти вышивки уже не нужны были никому, прабабка простой колхозницей стала. А до этого считалась здесь лучшей вышивальщицей. Однако в Теремке одна ее работа сохранилась – фартук вышитый. Ее девичья фамилия была Коноплянникова, а по мужу она потом стала Нестерук. Не помню, под какой фамилией фартук выставлен. Но если захотите посмотреть, вы в Теремке его найдете, на втором этаже лежит, – ответила Лена, помогая Скуматову уложить в сумку молоко и творог.
– И больше у вас ничего от бабки не сохранилось? – спросил все-таки настырный Витя. – Может, даже не ее работы, а просто какие-нибудь изделия того времени – для музея!
– Нет, ничего больше не осталось, все вышивки, какие дома были, пропали. Жили тогда бедно! Отец рассказывает – его мать, чтобы детей вырастить, отдавала вышивки за бесценок в городе: меняла на ситец, на калоши старые… И рада была, если брали! Скатерть эта чудом сохранилась. Еще картина того времени у отца в доме висит, но это будто бы друг прадеда рисовал, сам-то прадед мой на Первой мировой погиб, прабабка одна детей растила, и у дочки ее, моей бабки, такая же судьба. Картину мы тоже решили не отдавать: говорят, прабабке она нравилась, да и деду, отцу то есть моему. Там ведь Талашкинское озеро нарисовано! Это не то, что во Фленове вы видели. В Талашкине тоже раньше озеро большое было, за парком. Сейчас оно высохло, борщевик там один растет, в низинке, а дед наш озеро это еще застал, помнит его! Вот и картину любит, не хочет ее продавать. Хотя Татьяна Викторовна предлагала, говорила, что, мол, музей заплатит хорошие деньги.
На «Волге» доехали быстро. Валерий Андреевич Костю с Витей до дома довез, помог банки выгрузить, бибикнул на прощание и укатил.
