– Картину она только принесла, ничего больше. Там и не оставалось уже ничего хорошего.
– А вы бабушку застали, Зина? – спросил вдруг Потапов.
– Конечно, застала! Я уж школу кончала, когда бабка померла!
– Она рассказывала что-нибудь о доме господском, о Тенишевых – вообще о прошлом?
– Не то чтобы много, но рассказывала. Кто ж молодость не хочет вспомнить?!
– Хорошая была старуха! – вставил Анисин. – Княгиню она вряд ли помнила?..
– Бабушка говорила, что родилась в тот год, когда князя хоронили, – заулыбалась своим воспоминаниям Зина. – Княгиню, говорила, что видела – ей уж четырнадцать лет было, когда княгиня насовсем уехала. Но особо не рассказывала – видела издали, и все. А вот как хоронили князя, помнила!
– Как же она могла помнить похороны князя, если в тот год только родилась? – удивился Потапов.
Зина засмеялась.
– Так его ж два раза хоронили! Сразу видно, что вы не из Талашкина! Талашкинцы-то знают! В девятьсот третьем, как раз когда бабушка родилась, его привезли из Франции уже мертвым, в виде мумии. И в храме положили. Двадцать лет только и пролежал! А через двадцать лет его комсомольцы вытащили да под дерево посадили. Там и сидел. А они ходили вокруг, хохотали!
– С чего вы взяли про дерево, тетя Зина? – спросила Кристина, до сих пор молчавшая. – Зачем придумывать? В тысяча девятьсот двадцать третьем году комсомольцы храм разорили, чтобы склад там устроить – ну, антирелигиозная пропаганда шла. Мумию князя при этом, конечно, из цокольного этажа вытащили, а уж потом наши крестьяне ее похоронили на сельском кладбище!
– Правильно говоришь, только не все ты знаешь! – торжествующе сказала Зина. – Бабушка моя помнила, она даже и хоронить помогала. Ей уж двадцать лет было тогда. Комсомольцы мумию не просто вытащили, а над ней еще поиздевались. Отволокли князя к озеру, посадили там под дерево, да еще в рот цигарку сунули! Потом уж, дня через два, наши из деревни его похоронили. И в могилу-то сидя кинули – он не разгибался уже, так согнули! Грех большой – над мертвым издеваться! Не знаю, что было потом с теми комсомольцами, но тут уже хорошего не жди! А бабушка моя помнила – она и хоронить помогала.
При упоминании цигарки, с которой в зубах сидел под деревом мертвый князь, Елена Семеновна вздрогнула и быстро взглянула на Потапова. Он тоже бросил взгляд на нее. Получилось, что они переглянулись. И оба ничего не сказали.
Костя вернулся рано, часу еще не было. Всю дорогу он думал: что делать? Скорее всего, тут недоразумение. Анисину он, конечно, говорить не станет. Надо для начала с Витей побеседовать. Как это получилось, что он прямо перед убийством с Красухиным встречался? Тем более он сам говорил, что в тот день позже приехал…
Костя помнил, что накануне убийства Витя в Талашкине не ночевал. Он перед тем как раз поссорился с Сашей. Муркину показалось, что реставратор обидел Кристинку, они чуть не подрались у Шукаевых, и Витя уехал в Смоленск. А приехал как раз в день убийства. Костя ушел из дома часов в одиннадцать – Вити еще не было, а вернулся вечером, после допроса, и застал Витю дома. Тот сказал, что приехал недавно, про убийство не знал, Костя ему рассказывал.
При выходе из маршрутки Костя столкнулся со Скуматовым и обрадовался его предложению съездить вместе в Раздорово: тяжело было оставаться одному со своими думами и, главное, разговор с Витей хотелось отсрочить. Потом, потом…
«После обеда поговорю, ближе к вечеру», – думал он.
– Что, не сдал? – воскликнул Витя, когда Костя вошел в дом. Вид у Разумова был подавленный, глаза он прятал.
– Почему не сдал? Сдал! – пробормотал тот. – Просто настроения нет, устал очень. В маршрутку народу набилось, как сельдей в бочке. Стоять пришлось. Сейчас в Раздорово за молоком съездим! Я на площади Скуматова встретил, он просил его с Леной Колышкиной познакомить, что молоко продает. Так что поедем с ветерком, на машине!
У Скуматова имелась старая «Волга». «Раритет!» – восхищался Костя. Сам владелец относился к «Волге» двойственно: гордился и стеснялся. Машина принадлежала когда-то его отцу, профессору пединститута. Тогда профессора хорошо зарабатывали и привилегии имели. При дележе наследства Валерий, оставив дачу в Вонлярово сестре, машину взял себе, в начале девяностых «Волга» еще ценилась высоко. Да так на ней и ездил, новую не приобрел – работа журналиста не слишком денежная. В пятьдесят три, собрав наконец значительную сумму, Скуматов предпочел купить «хрущевку» в Талашкине, а на машине он на старой еще поездит.
Он любил русскую природу, лес, одиночество. Никакая Анталия ему была не нужна – ему бы прогуляться по лесу или рыбку на озере половить. Будучи представителем нервной и публичной профессии, Валерий высоко ценил покой, и с возрастом эта потребность усилилась. Однокомнатную квартиру в Талашкине он приобрел нынешней весной, жил здесь с мая почти безвыездно – если надо было в Смоленск по работе, на «Волге» своей гонял – и выглядел почти счастливым.
