Найт упорно и стойко держался. Верил ли он сколько-нибудь в Эльфриду? Любовь есть вера, а вера, как сорванный цветок, может продолжать жить и без корня.
Никто не ожидал бы, что солнце просияет из-за туч в такой вечер, как этот. Все-таки оно появилось, низко нависая над морем. Появилось не со своей естественной золотой бахромой, охватывая самые дальние окраины ландшафта, не со странным белым блистанием, кое порой появляется как альтернатива цвету, но как неровное пятно ярко-алой краски на свинцовой поверхности – красная рожа, поглядывающая на него хмельно и плотоядно.
Большинство людей из тех, кто не обделен мозгами, знают, что они умны, и лишь немногие столь глупы, что маскируют этот факт от себя или других, даже несмотря на то, что хвастливую демонстрацию ума могут окрестить и самомнением. Найт, не слишком часто выставляя это напоказ, все же знал, что его интеллект выше среднего. И он думал – он не мог не думать, – что его смерть будет злосчастной потерей для мира, который лишится достойного члена, что такой эксперимент с убийством лучше было бы практиковать на какой-нибудь менее развитой особи.
Некоторым людям, когда они находятся в ожесточении, нравится думать, что неумолимые обстоятельства стараются предотвратить то, что пытается осуществить разум.
Отвергните страстное желание занять позицию, за которую шла долгая борьба, и продолжайте идти в другом направлении, и через некоторое время вам швырнут этот приз, явно пребывая в разочаровании, что невозможно больше заставить вас переживать танталовы муки.
Найт абсолютно и полностью отказался от мыслей о жизни и перевел внутренний взор на Долину Смертной Тени[132], да на неведомое будущее за ее пределами. В темные глубины этих предположений мы за ним не последуем. Давайте удовольствуемся тем, что посмотрим, что произошло вслед за этим.
В тот момент, когда его разум покинули все мысли о жизни, что-то нарушилось в очертаниях скалы над его головой. Там появилось какое-то пятно. То была голова Эльфриды.
Найт сразу же приготовился снова поприветствовать жизнь.
Выражение лица того, кто был оставлен на поживу полному одиночеству и вдруг увидел, впервые после этого, лицо друга, смотрящего на него, в высшей степени подвижно. Когда плывешь на лодке в открытое море, гребя к плавучему маяку или к маяку на островке посреди моря, не страшась при этом немедленной смерти, смотрители маяка тем временем переживают уныние от однообразия изоляции, а посему красноречивой признательности, написанной на их лицах при встрече с другим человеком, да слов благодарности за визит бывает достаточно, чтобы вызвать эмоции даже у самого поверхностного наблюдателя.
Взгляд Найта на Эльфриду снизу вверх был подобного рода, но эмоции в нем далеко выходили за рамки признательности в таких условиях, как эти. Линии его лица обозначились резче и стали бороздами, и каждая из них явно ее благодарила. Его губы шевельнулись, произнося: «Эльфрида», хотя эмоции не издали ни звука. Выражение его глаз – выше всех описаний, ибо эти глаза вместили в себя полный спектр красноречивых эмоций, от глубокой любви возлюбленного до признательности к собрату-человеку за свидетельство того, что о нем не забыли.
Эльфрида вернулась. Что она решила делать, он не знал. Возможно, ей будет подвластно лишь смотреть на то, как он умирает. Однако она вернулась и не покинула его совсем, и это уже было много.
Чрезвычайно ново было видеть Генри Найта, для которого Эльфрида оставалась всего лишь ребенком, который имел на нее столько влияния, сколько дерево имеет над гнездом птицы, который подчинил ее себе и заставил проливать горчайшие слезы, оплакивая свою собственную незначительность, и который теперь был ей столь благодарен, вновь увидя ее лицо. Она взглянула на него вниз, ее лицо блестело от дождя и слез. Он ей слабо улыбнулся.
«Как он спокоен! – подумала она. – Сколько в нем величия и благородства, раз ему удалось сохранить такое спокойствие!»
Она была готова умереть за него десять раз.
Эльфрида краем глаза отметила скользящие движения парохода, больше она не обращала на него внимания.
– Как долго вы еще можете продержаться? – слетело с ее бледных губ и принесло с порывом ветра к нему на откос.
– Четыре минуты, – ответил Найт более слабым голосом, чем ее собственный.
– А с твердой надеждой на спасение?
– Семь или восемь.
Теперь он заметил, что она держит в руках охапку белого льняного белья и что ее силуэт стал гораздо тоньше. Противоестественно-худой и гибкой была Эльфрида в тот момент, когда нагнулась к нему под легким дождем водяных капель, кои барабанили по ее бокам и груди и обдавали душем лицо. Когда промокаешь до нитки, выступы одежды становятся гораздо меньше, однако одежды Эльфриды так плотно облекали ее тело, словно то было оперение голубки.
