Темная фигура вышла из двери коттеджа Джона Смита, стоящего на берегу реки, и торопливо направилась к Западному Энделстоу, идя легкой поступью. Вскоре, выйдя из низины, он повернул за угол, прошел по следам, оставленным колесами повозки, и увидел церковную башню, что он искал, которая четко обрисовывалась впереди на фоне неба. Менее получаса прошло с того времени, как он вышел из дому, и вот он уже одним махом одолел перелаз кладбища.
Разрушенная несимметричная ограда была так же, как и всегда, неотъемлемой частью старого холма. Трава была по-прежнему высокой, могильные камни имели в точности те же очертания, кои прошедшие годы избрали придать их поверхностям, изменив их первоначальную форму, каковую вытесал Мартин Каннистер и дед Стефана до него.
По окрестностям прокатился звон, исходивший оттуда, где находился Касл-Ботерель. То был бой часов на церковной башне, далеко разносящийся в царившей тишине, и казалось, что он доносится от башни, рядом с которой он находился, коя, окутанная в пелену своего одинокого молчания, уже давно не подавала таких признаков жизни.
– Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять.
Стефан старательно пересчитал удары башенных часов, хотя он и до этого прекрасно знал, который час. Девять часов. Это было время, которое сама Эльфрида назвала наиболее удобным для того, чтобы встретиться с ним.
Стефан стоял у дверей церкви на крыльце и прислушивался. Он мог бы услышать даже легчайшее дыхание любой особы, что стояла бы на крыльце, однако там никого не было. Он вошел в церковь, присел на каменную скамейку и стал ждать с бьющимся сердцем.
Слабые звуки природы сделали окружающую тишину только еще более явной. Приливы и отливы морских волн далеко на побережье были самыми значительными из них. Второстепенно-громко прозвучал далекий шум крыльев стремительно летящего козодоя[139]. Самыми тихими, незначительными звуками были вот какие: легко оседали фрагменты осенних паутинок, что плыли по воздуху и, кружась, опускались вниз; жаба робко и медленно пробиралась сквозь траву близко от входа в церковь; хруст пожухлого листа, который точил земляной червь и пытался втащить в землю; дуновение ветра, кое летело к нему, приближалось и замирало у его ног под грузом летучих семян.
Среди всех этих тихих звуков так и не раздался один-единственный тихий звук, который он стремился уловить, – звук шагов Эльфриды.
Целую четверть часа Стефан сидел в таком напряжении, не двигая ни единым мускулом. По истечении этого времени он прошелся до западной стороны церкви. Когда он обогнул угол башни, ему в глаза бросилась белая фигура. Он присмотрелся к ней и опомнился. Это была могила молодого фермера Джетуэя, которая по-прежнему выглядела свежей и новой, как будто ее вчера установили, и белый камень надгробия смотрелся необыкновенно странно среди темно-голубых плит из местных каменоломен, из камня которых были вытесаны все прочие плиты.
Он подумал о той ночи, когда он сидел здесь вместе с Эльфридой, и хорошо помнил свое сожаление, что она принимала, пусть и невольно, более ранние ухаживания, чем его собственные. Но его нынешнее ощутимое беспокойство понизило это воспоминание до сентиментального вздора по сравнению с настоящей тревогой, какую он переживал сейчас; и он прогулялся до ограды кладбища, откуда в дневное время можно было легко рассмотреть пасторский домик и теперешнюю резиденцию Суонкортов. Никаких шагов не было слышно на тропинке, ведущей на холм, однако свет сиял в окне особняка.
Стефан знал, что никакой ошибки не могло быть в месте или времени встречи, и никакой сложности не было в том, чтобы сдержать данное ему слово. И все же он подождал еще некоторое время, заставив нетерпение умолкнуть и обратясь к спокойствию, когда теряется всякое ощущение времени. Он очнулся от своих грез, когда башенные часы в Касл-Ботереле вновь стали бить.
Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, ДЕСЯТЬ.
Резкое удовольствие было слышать один маленький лишний удар молоточка в часовом механизме, и какую разницу это значило для него!
Стефан покинул кладбище, двигаясь в сторону, противоположную той, откуда пришел, и спустился с холма. Медленным шагом он подошел к воротам ее дома. Он тихонько открыл ворота и прошел по усыпанной гравием подъездной аллее к парадной двери особняка.
Вдруг из распахнутого окна, что находилось за углом дома, долетел до его слуха рокот мужской речи, где слов было не разобрать. На эту речь отвечали чистым и тихим смехом. То был смех Эльфриды.
