– Итак, мисс Суонкорт, я наконец-то с вами встретился. Вы разминулись со мною буквально на несколько минут, когда мы были в Лондоне.
– Да. Мне сказали, что вы виделись с миссис Суонкорт.
– И теперь критик и автор встретились лицом к лицу, – добавил он беззаботно.
– Да, хотя тот факт, что вы все это время были родственником миссис Суонкорт, притупляет остроту ситуации. Так странно, что вы оставались частью ее семьи на протяжении всей истории. – К этому моменту Эльфрида начала приходить в себя, собралась с духом и взглянула Найту в лицо: – Я ужасно беспокоилась о том, чтобы донести до вас мои НАСТОЯЩИЕ намерения, с которыми я писала свою книгу, я бесконечно об этом беспокоилась.
– Я вполне могу понять это желание, и я обрадовался, узнав, что мои замечания достигли цели. Боюсь, они очень редко ее достигают.
Эльфрида придвинулась к нему ближе. Вот он, прямо перед нею, и по-прежнему крепко держится за свои мнения, словно дружба и вежливость ни в малейшей степени не требовали от него, чтоб он отказался от них.
– Вы причинили мне много беспокойства и печали тем, что написали такие вещи! – пролепетала она, попросту нарушая весь привычный этикет первого знакомства, принятый в свете, и говоря с возмущением ребенка, стоящего перед суровым школьным учителем.
– В данном случае это и есть цель честной критики. Это не причина ненужной печали, но: «Вы опечалились к покаянию, ибо опечалились ради Бога, так что нисколько не понесли от нас вреда»[84], как могучее перо когда-то начертало язычникам. Вы собираетесь писать следующий роман?
– Написать еще один? – повторила она. – Чтобы кто-то снова ответил мне суровым осуждением в печати да «пригвоздил цитатою из Библии»[85], как вы сейчас это сделали, мистер Найт?
– В следующий раз у вас может получиться гораздо лучше, – промолвил он безмятежно. – Я думаю, что напишете. Но я бы вам советовал ограничиться домашними сценами.
– Благодарю! Но никогда не стану писать снова!
– Что ж, быть может, вы и правы. То, что молодая женщина взялась за перо, это отнюдь не лучшее для нее достижение, о котором хотелось бы услышать.
– А какое же лучшее?
– Я предпочел бы этого не говорить.
– Вы знаете, что это за достижения? Тогда расскажите мне о них, пожалуйста.
– Что ж (видно было, что Найт переменил в уме то, что имел сказать), я полагаю, услышать, что она вышла замуж.
Эльфрида призадумалась.
– А что после того, как она вышла замуж? – молвила она наконец, отчасти для того, чтобы избавить себя от угрозы вступить с ним в спор.
– Затем о ней больше ничего не должно быть слышно. Так Смитон[86] высказался о своем маяке: дескать, величайшая истинная похвала его творению будет в том, что когда новизна торжественного открытия сотрется, чтоб не случилось ничего такого, из-за чего о нем бы говорили.
– Да, я понимаю, – сказала Эльфрида мягко и задумчиво. – Но, конечно, это совсем не так, когда дело касается мужчин. Почему же вы сами не пишете романов, мистер Найт?
– Потому что я не могу написать такой, который заинтересовал бы хоть кого-нибудь.
– Почему?
– По нескольким причинам. Это прежде всего потребует благоразумных оплошностей, чтобы роман сделался популярным.
– Неужели это правда необходимо? Что ж, я уверена, вы научитесь этому, стоит лишь немного попрактиковаться, – сказала Эльфрида тоном ex cathedra[87], будучи персоною, которая может говорить с высоты своего опыта в искусстве. – Ваше имя стало бы великим именем в литературе, это точно, – продолжала она.
– Так много людей делает себе имя в литературе наших дней, что стало более почетным оставаться в безвестности.
– Скажите мне серьезно – уйдем в сторону от темы нашей беседы, – почему вы не написали книгу вместо того, чтобы выпускать разрозненные статьи? – настаивала она.
– Раз уж вы доставили мне удовольствие, позволив говорить о себе самом, я отвечу вам серьезно, – отвечал Найт, не только позабавленный этим допросом со стороны своей молодой подруги, но и увлеченный ее красотою. – Когда я подумывал об этом, у меня не было желания. И если бы у меня оно появилось, теперь я не смог бы сосредоточиться в необходимой степени для того, чтоб написать роман. Всем нам дается в жизни только один запас энергии, чтобы мы могли им распорядиться наилучшим образом. И когда эта энергия медленно исчезает, неделя за неделей, квартал за кварталом, как это происходило с моей энергией на протяжении последних девятидесяти лет, то у меня попросту не осталось в запасе достаточно этой чертовой энергии, чтобы вдохнуть жизнь в целую книгу, о чем бы я ни взялся написать ее. Затем, остаются еще самонадеянность и власть привычных ожиданий. Как только у человека войдет в привычку получать немедленные результаты, это становится фатальным для живой веры в будущее.
– Да, я понимаю; и потому вы предпочли писать фрагментами?
– Нет, я предпочел вовсе не делать этого в том смысле, который вкладываете в это вы, ведь, когда вам на выбор предоставляется целый мир всевозможных профессий, возможно все. По велению простого случая все и вышло. Нельзя сказать, чтобы я возражал против власти случая.
