– Да, я полагаю, так оно и будет.
– Почему бы тебе не написать свой ответ самостоятельно, Эльфрида? – спросила миссис Суонкорт.
– Я могла бы, – сказала она нерешительно, – и тогда пошлю ему это анонимно: буду третировать его так же, как он меня.
– Самая бессмысленная вещь на свете!
– Но мне не по душе, чтоб он узнал мое настоящее имя. Быть может, я укажу только мои инициалы? Чем меньше мы знаем, тем больше мы размышляем об этом.
– Да, ты можешь сделать так.
Эльфрида села за работу над письмом, но сочиняла его урывками. Ее самое жгучее желание последних двух недель, казалось, вот-вот осуществится. Как это часто бывает у впечатлительных и долгое время живших в уединении натур, то, что она постоянно носилась с этим предметом, раздуло его до колоссальных размеров в ее воображении и увеличило то место, что она предполагала отвести в своем распорядке дня для написания этого письма, да заодно и то пространство, что она, по ее мнению, занимала в мыслях неведомого ей критика. День и ночь она изводила себя, пытаясь разобраться да определить, каково его мнение о ней как о женщине, взятое отдельно от его мнения о ней как об авторе: презирает ли он ее на самом деле, думает ли он о ней больше или меньше, чем о прочих молодых женщинах, которые никогда не оказывались под огнем критики? Отныне она будет чувствовать удовлетворение при мысли, что, по крайней мере, он узнает об ее истинных намерениях, с коими она нечаянно перешла ему дорогу, да так рассердила его своим произведением, что он, возможно, научится презирать ее немного меньше.
Спустя четыре дня конверт, адресованный мисс Суонкорт, был передан ей незнакомой рукою, появившись на свет из почтовой сумки.
– Ох, – молвила Эльфрида, и сердце ее упало. – Может ли оно быть от того человека… что это, нравоучение мне за дерзость? А вот и еще одно письмо для миссис Суонкорт, подписанное тем же почерком! – Она боялась открыть адресованное ей послание. – И все-таки как он узнал мое имя? Нет, это кто-то другой.
– Вздор! – сказал ее отец бескомпромиссно. – Ты указала свои инициалы, а справочник был у него под рукой. Хотя ему не пришлось бы брать на себя беспокойство и заглядывать туда, если бы он не обошелся с тобой так жестоко. Я думал, что ты написала ему с гораздо большей резкостью, чем это предполагает простая литературная дискуссия.
Это своевременное замечание приводится здесь с тем, чтоб показать, какова была отличительная черта суждения священника по любому вопросу.
– Ну, я открываю, – сказала Эльфрида, с отчаянием разрывая конверт.
– Конечно, безусловно! – воскликнула миссис Суонкорт и взглянула на всех поверх своего письма. – Кристофер, я совсем забыла тебе сказать, что, когда я упомянула, что видела своего дальнего родственника, Генри Найта, я тогда же пригласила его погостить у нас столько времени, сколько ему захочется. И теперь он пишет, что может приехать в любой день в августе.
– Напиши ему да скажи: первого числа, – отвечал, отмахнувшись, священник.
Она продолжала читать.
– Боже мой… и это не все. Он, оказывается, был рецензентом, написавшим тот отзыв на книгу Эльфриды. Безусловно, это удивительная нелепость! У меня и в мыслях не было, что он пишет рецензии на романы или имеет какое-то отношение к «Презенту». Он же барристер, и я думала, что если он где и пишет, то для «Квотерли»[80]. Ба, Эльфрида, ты стала причиной удивительно затруднительного положения! Что же он пишет тебе?
Раздосадованная Эльфрида с румянцем в лице опустила свое письмо.
– Я не знаю. Сама мысль о том, что он знает мое имя и все обо мне!.. Что ж, он не пишет ничего определенного, только вот это:
