– Здесь есть смутный сарказм – я знаю, что есть.
– Ох нет, Эльфрида.
– И потом, его ремарки вовсе не показались мне суровыми – я имею в виду, что я этого не писала.
– Он думает, что у тебя ужасный нрав, – сказала миссис Суонкорт с легким смешком.
– И он приедет, и увидит меня, и найдет, что писательница ведет столь же низкие речи, сколь она дерзка в своих манерах. Я от всего сердца желаю, чтобы я никогда не посылала ему ни строчки!
– Не имеет значения, – сказала миссис Суонкорт, издавая низкие, спокойные смешки. – Это делает встречу такой забавной и составит блестящую немую сцену, где твой отец и я будем наблюдателями. Сама мысль о том, что все это время мы напрягали свои извилины, да еще все вместе, против Генри Найта! Я не могу этого постичь.
Священник немедленно вспомнил имя того, кто был наставником Стефана Смита и его другом; но, уняв свое беспокойство по этому предмету, он не промолвил ни слова, опасаясь ссылаться на то, что могло бы воскресить воспоминания о неприятной (для него) ошибке насчет знатного происхождения бедняги Стефана и его положения в свете. Эльфрида, конечно, вспомнила то же самое, что прибавило к и без того сложным взаимоотношениям между нею и эссеистом еще одну зацепку, о которой ничего не знала ее мачеха.
То, что она вспомнила, кто это, едва ли увеличило теперь ее симпатию к Найту, хотя двенадцать месяцев назад Эльфрида хотела бы видеть его лишь затем, что он интересовал ее как друг Стефана. К счастью для будущего визита Найта, она и сама стала чувствовать, что эта причина ее приветливости будет не ко времени, поскольку, благодаря интересу, который он в ней пробудил к своей особе, написав ту статью, первая причина исчезла сама по себе.
Такие совпадения, наряду со всем прочим, что к нему относилось, держали ум Эльфриды в сплошном напряжении, стоило завести речь о Найте. Когда она оказывалась перед лицом дилеммы, у нее вошло в привычку в одиночестве уходить в лавровые кусты, и вот теперь, стоя там неподвижно да разрывая лист лавра, не отрывая его от стебля, она попыталась вспомнить вечные похвалы Стефана своему другу, и горько пожалела о том, что в те времена слушала его вполуха. Затем, когда она все еще мучила лист, ее бросило в краску при мысли о некоем воображаемом унижении, кое может выпасть ей на долю из-за каких-нибудь слов, которые он ей скажет при встрече о ее навязчивости, как она это называла, мстя ей за то, что она написала ему письмо.
Следующим витком в ее размышлениях была мысль о том, как выглядит этот человек – высокий он или низкорослый, темноволосый или светлокудрый, веселый или мрачный? Она бы спросила об этом миссис Суонкорт, но тогда подверглась бы риску услышать какую-нибудь игривую ремарку в ответ.
В конце концов Эльфриде захотелось воскликнуть:
– Ох, этот рецензент для меня – сущее наказание! – и повернуть голову в ту сторону, где, как она воображала, находится Индия, да прошептать про себя: «Ах, мой милый муж, что ты сейчас поделываешь? Дай-ка подумать, где же ты сейчас – на юге, на востоке, где? Позади того холма, очень, очень далеко позади!»
– А вот и Генри Найт, я уверена! – сказала миссис Суонкорт как-то днем.
