– Да, но… – В любом случае, так как его логика была абсолютно неопровержимой, она решила попросту высказать свой протест. – Я не могу вынести эту хладнокровную манеру игры, это право дубинки и приемы профессиональных игроков, словно мы с вами Стонтон[91] и Морфи[92]. Будто и вправду так важно, шевельнули ли вы пальцем, чтобы переставить фигуру, или нет![93]
Найт на это улыбнулся так же безжалостно, как и раньше, и они продолжали играть в молчании.
– Сыграем снова, – сказала Эльфрида повелительно и будучи разгоряченной.
– От всего сердца соглашусь, – молвил Найт.
– Шах и мат, – проронил Найт снова по истечении сорока минут.
– Новая игра, – парировала она решительно.
– Я даю вам преимущества при ходе слоном, – сказал ей Найт любезно.
– Нет, благодарю вас, – отвечала Эльфрида тоном, которым предполагала показать учтивое равнодушие, но в действительности он прозвучал очень высокомерно.
– Шах и мат, – сказал ее оппонент голосом, лишенным всяких эмоций.
Ох, какая разница между ними, если сравнивать манеру игры его и Эльфриды, да если вспомнить, как сама-то она с умыслом делала промахи, чтобы Стефан Смит мог выиграть!
Наступило время ложиться спать. В голове у нее царил такой безумный хаос, и кровь так сильно стучала в висках, что, казалось, вот-вот хлынет из ушей; и она вбежала в свою комнату, переполняемая обидой оттого, что над ней брали верх раз за разом, а при этом она же была агрессором. В течение двухтрех лет Эльфрида наслаждалась репутацией, о коей трубили везде и всюду в округе, что она-де унаследовала мозги своего отца – в округе, которая и составляла для нее почти весь мир, – да сникала лавры великолепного игрока, и потому это фиаско было для нее нестерпимо, поскольку, к сожалению, всегда и больше всех упорствуют, отстаивая свою репутацию, именно те, кому ничего не стоит убедиться на деле, что этой хваленой репутацией они пользовались незаслуженно.
В постели сон так и не пришел к ней; ее не навестил этот легкокрылый утешитель, который, словно верный друг, заявляется к нам в середине лета, по чьему мановению уносятся прочь даже самые маленькие и светлые облака беспокойства. После того как она пролежала в постели до двух часов ночи, не сомкнув глаз, ей показалось, что ее осенила хорошая идея. Она потихоньку встала, зажгла свет и принесла из библиотеки «Практику шахматной игры». Воротясь к себе и севши в постели, она прилежно изучала этот фолиант до тех пор, пока часы не пробили пять и у нее не начали слипаться глаза да пока ее веки не налились свинцом. Тогда она потушила свечу и легла в постель снова.
– Ты выглядишь бледной, Эльфрида, – сказала миссис Суонкорт за завтраком на следующее утро. – Не правда ли, кузен Генри?
Девушка, даже если она вовсе не больна, едва ли сможет совладать с собою и не побледнеть, когда после такого замечания взоры всех, кто сидит за столом, обращаются на нее. Все посмотрели на Эльфриду. Она явно была бледна.
– Неужели я бледная? – сказала она со слабой улыбкой. – Я мало спала. Я не могла отделаться от мыслей о целых армиях слонов и коней и о том, как бы я ими ходила.
– Игра в шахматы – вредная вещь перед сном, особенно для таких азартных людей, как ты, дорогая. Никогда больше не играй на ночь.
– Вместо этого я играла утром. Кузен Генри, – сказала она, имитируя миссис Суонкорт, – сделаете ли вы мне одно одолжение?
– Все что угодно, хоть половину моего королевства.
– Что ж, я прошу вас сыграть со мною еще раз.
– Когда?
– Теперь, сейчас, как только мы кончим завтракать.
– Вздор, Эльфрида! – сказал ее отец. – Чтобы настолько делать себя рабыней игры!
– Но я так хочу, папа! Честное слово, мне неспокойно на душе оттого, что меня так бесчестно обыграли. И мистер Найт не возражает. Так что же тут плохого?
– Давайте сыграем во что бы то ни стало, раз уж вам так хочется, – отозвался Найт.
Таким образом, когда завтрак подошел к концу, воюющие стороны удалились в тишину библиотеки, и дверь за ними закрылась. Казалось, Эльфрида вообразила, что ее поведение стало менее контролируемым и на диво свободным от всяких ограничений. И хуже того, она вообразила, что видит на лице Найта легкое удовлетворение, с которым тот взирал на ее игру.
– Вы считаете меня глупой, я полагаю, – сказала она безрассудно. – Но я хочу один-единственный раз сделать все возможное и посмотреть, смогу ли я вас обыграть.
– Разумеется: это же совершенно естественно. Хотя я опасаюсь, что это не тот план, который принимает на вооружение опытная женщина, когда ей нанесли поражение.
– Почему же, умоляю, скажите?
– Поскольку они прекрасно владеют и тактикой одерживать победы, и умением изглаживать из мужской памяти всякое воспоминанье о том, что их победили, а потому они посвящают все свое внимание развитию этих умений.
– Я снова ошиблась конечно же.
– Возможно, ваши ошибки более приятны, чем их победы.
