Найт повернулся спиной к приходу Энделстоу и переправился в Корк.
Дни его отсутствия накладывались один на другой и соразмерно ложились тяжестью ему на сердце. Он с усилием ускорил свой путь к озерам Килларни[106], бродил по их роскошным лесам, любовался на бесконечное разнообразие пейзажей острова, холма и дола, какие только мог там найти, вслушивался в чудесное эхо этого романтического места; но в целом от него ускользали и красота, и мечты, кои он прежде находил в таких излюбленных своих краях.
В то время когда он находился в компании Эльфриды, ее внешний вид девчонки не произвел на него заметного впечатления. Он не сознавал тогда, что ее вхождение в его сферу добавило что-то ему самому; но теперь, когда она была от него очень далеко, он быстро заметил, что ему стала свойственна огромная рассеянность. То, что было избыточным, стало насущной потребностью, и Найт влюбился.
Стефан влюбился в Эльфриду, любуясь на нее; Найт – когда лишился этой возможности. Когда и как любовь вошла в него, он и сам не знал: он был уверен лишь в том, что в минуту отъезда из Энделстоу он ни в малейшей степени не чувствовал той беспредельно-приятной жгучей печали, коя естественна при подобных разрывах, когда убедился, сколь очаровательна Эльфрида, если избрать ее объектом для такого созерцания. Начал ли он любить ее с того мгновения, когда она встретилась с ним глазами после своей несчастной выходки на башне? Он попросту подумал, что она слабая. Начал ли он любить ее в то время, как они стояли на лужайке и ее всю заливали лучи вечернего солнца? Он думал тогда, что у нее хорошее телосложение, – ничего больше. Было ли что-то в ее речах, что заронило зерно любви? Он думал, что ее слова остроумны и похвальны для молодой женщины, но что они не заслуживают внимания. Имела ли к этому отношение ее игра в шахматы? Определенно нет: в то время он думал о ней как о тщеславном ребенке.
Жизненный опыт Найта был полнейшим опровержением утверждения, что любовь всегда начинается с обмена взглядами и взволнованного прикосновения пальцев, что она, словно пламя, проявляет себя при самом зарождении. До тех пор пока они не расстались и ее образ не облагородился в его памяти, он не мог сказать, что хотя бы раз внимательно посмотрел на нее.
Одним словом, выяснилось, что он пассивно собирал ее образы, кои его воображение удерживало в тайниках до тех пор, пока их источник не пропал из поля его зрения, и тогда он сказал себе, что полюбил ее душу, коя на время оставила свое земное воплощение, чтобы сопровождать его в пути.
Ее образ стал царить в его душе столь властно, что он, привыкший все анализировать, почти задрожал, выведя возможный результат вторжения этой новой силы в тот славный, спокойно установленный порядок вещей его привычной жизни. Он стал беспокойным, затем перезабыл все второстепенные предметы ради удовольствия размышлять о ней одной.
И все-таки надо сказать, что Найт любил ее скорее философской, чем романтической любовью.
Он думал о ее манере держать себя с ним. Простота, граничащая с кокетством. Флиртовала ли она? – спрашивал он себя. Ни одно из толкований, превращающих заинтересованность в подозрение, не могло поддержать подобную теорию. Ее партия была слишком хорошо сыграна, чтобы нести в себе что-то еще, кроме правдивости. Эта игра имела в себе недостатки, без которых ничто не может стать гениальным. Ни одна актриса с двадцатилетним опытом игры на театральных подмостках, ни одна леди со слишком откровенным вырезом, чей самый первый выход «в свет» затерялся в благоразумном тумане уклончивого разговора, не смогла бы разыграть перед ним роль той непосредственной девушки, какой была Эльфрида.
У нее были свои маленькие хитрости, кои отчасти и создавали эту непосредственность.
Существуют холостяки по характеру и холостяки по стечению обстоятельств;: несомненно, старые девы принадлежат также к обоим видам сразу, хотя некоторые думают, что они принадлежат лишь ко второй разновидности. Как бы там ни было, Найта считали холостяком по природе своей. К чему он пришел? Он испытал весьма любопытное чувство, произведя смотр своим же теориям на тему любви и прочтя их теперь, когда эти теории ярко озарил его новый опыт, когда он увидел, насколько больше его изречения значили, чем он сознавал в то время, когда их записал. Зачастую людям лишь тогда открывается подлинная суть какого-нибудь старого доброго афоризма, когда они на себе испробуют его правдивость, переживши случайное приключение, но Найт и слыхом не слыхивал о таком, чтобы человек, влюбившись, прочувствовал таким вот образом на своей же шкуре всю язвительную силу собственных эпиграмм.
