То было самое неловкое и непривычное чувство, когда, после того как он открыл и закрыл за собой дверь своего номера, он сел, открыл сафьяновую шкатулку и поднес к глазам каждую из хрупких золотых вещиц. Многое в этой жизни давно было известно нашему литератору, живущему отшельником, но сие чувство было внове, и он поворачивал их перед глазами, как дитя с задворок цивилизации, никогда не державшее в пальцах ничего подобного. Внезапное капризное решение, что выбранные им серьги в конце концов ей не подойдут, заставило его вскочить на ноги в волнении и выбежать на улицу, чтобы немедленно обменять их на другие. После целой уймы несказанных тревог повторного выбора, в течение которого его ум пришел в столь сильное замешательство, что дар критиковать объекты искусства, казалось, полностью оставил его персону, Найт вышел из магазина, унося с собою другую пару сережек. Эта пара пробыла в его владении ровно до полудня, когда, после того как он рассмотрел их пристально раз пятьдесят, испытывая все возрастающие дурные предчувствия того, что его новый выбор оказался хуже первого, он почувствовал, что не сомкнет глаз, опустивши голову на подушку, до тех пор, пока не улучшит дела и не обменяет свою покупку на предыдущую. Пребывая в абсолютном жгучем бешенстве на себя за подобное ренегатство, он снова вошел в дверь магазина, был ужасно смущен тем, что пришел и стал причиной для дальнейших беспокойств, зашел в другой ювелирный магазин, купил другую пару серег по непомерно высокой цене, поскольку они показались ему самыми подходящими, спросил у ювелиров, примут ли они другую пару в обмен на эти, получил ответ, что они не могут совершить обмен изделий, приобретенных у другого мастера, заплатил деньги и вышел владельцем двух пар сережек, спрашивая себя, что же теперь делать с лишней парой. Он почти желал как-нибудь случайно их потерять или чтобы кто-то их стащил – и был вдруг обременен вклинившимся в его размышления чувством, что он, как умный человек, с истинными идеями об экономии, должен немедленно продать их где-нибудь, что он, в конце концов и сделал, уступив их за бесценок. К опустошительному чувству, что он потерял целый день, обегав весь город по эдакому поводу и ради столь необыкновенной задумки, и что он потерял несколько фунтов стерлингов из-за своей же неловкости, примешивалось чувство удовлетворения, что он навсегда избавился от своего старомодного невежества в отношении дамских драгоценностей, а кроме того, в конце концов выбрал поистине прекрасное украшение. Остаток этого дня он провел, изучая внимательным взглядом украшения каждой леди, какая попадалась ему на глаза, взглядом оценщика, который на этом деле собаку съел.
На следующее утро Найт снова пересекал пролив Святого Георга[108] – однако не для возврата в Лондон мимо Холихеда[109], как он прежде планировал, но по направлению к Бристолю, – воспользовавшись приглашением мистера и миссис Суонкорт снова посетить их в своей поездке домой.
Мы полетим вперед, чтобы посмотреть, что делает Эльфрида.
Главная женская страсть – очаровывать и влиять на тех, кто обладает большей властью, чем она сама, – хотя и руководила Эльфридой, была несомненно бесцельной. Сначала она желала, чтобы ее знакомец Найт возымел о ней хорошее мнение: насколько большего, чем обычной дружбы, она желала от него теперь, ее страхи едва ли позволяли ей задумываться. В ее первоначальном желании понравиться лучшему из мужчин, которого она когда-либо знала, не было никакой неверности Стефану Смиту. Она не могла – и очень мало женщин это могут – сознавать всю возможную широту проблемы, которой на данный момент было положено лишь незначительное начало.
Эльфрида получала от Стефана мало писем, и ее чувство верности ему цеплялось за последнее полученное послание, как потерпевший кораблекрушение моряк цепляется за обломок доски. Девушка убедила себя, что она рада тому, что Стефан имеет такие права на ее руку, какие он приобрел (по ее мнению) из-за ее тайного побега с ним из дому. Она обманывала себя, твердя: «Быть может, если б я так не связала себя, я могла бы влюбиться в мистера Найта».
Все это сделало неделю отсутствия Найта очень мрачной и неприятной для нее. Она вспоминала Стефана в своих молитвах, и его старые письма были ею перечитаны, как отрезвляющее лекарство, хотя она водила себя за нос, твердя, что это чтение было ей в удовольствие.
