- Доктор, - придерживая белый халат на плечах, подхожу к специалисту, - как она? Николь Васильчикова?
- Нам удалось спасти вашу девушку, - устало прикрывает морщинистые веки хирург, - твёрдо можно сказать, что операция прошла успешно. Но! – выделяет он голосом.
- Что такое, доктор? – мой пульс сейчас, должно быть, зашкаливает.
- Нам пришлось удалить один яичник. К сожалению, орган никак нельзя было спасти.
- Понятно, - ошарашено шепчу я, - что-то ещё?
- У пациентки наблюдается шоковая реакция на потерю крови. Такое встречается отнюдь не у каждого человека. Преимущественно это происходит индивидуально. Но я таких пациентов за свою многолетнюю практику встречал и ни раз!
- Что это значит? Поясните?
- Это значит, что организм человека крайне критично реагирует даже на умеренную потерю крови. И ранение, и операция не вызвали значительный объем потери, но организм пациентки считает иначе. Поэтому ближайшие несколько дней будут для вашей девушки крайне тяжелыми.
- Она может умереть?
Врач мерно качает головой:
- Любые усугубляющие её состояние факторы могут сыграть роковую роль. Рекомендую соблюдать все наши предписания. В противном случае – ожидайте наихудшей развязки событий.
- Я могу её увидеть? – шепчу уже не своим голосом, а голосом слабого и потерянного человека.
- Завтра, - сухо отвечает врач и уходит.
Я уже знаю, что завтра не существует. Есть только сейчас. Прибегнув к своему излюбленному средству – деньгам, я оказываюсь в палате интенсивной терапии около постели Николь.
Она жива – и это больше всего греет мне душу, значит, у меня есть шанс всё исправить.
Что я должен сделать, чтобы всё было хорошо?
Вглядываюсь в её побледневшее лицо.
Ты хочешь, чтобы я оставил ребенка Адель? Пусть будет так. Но ты должна будешь жить! Ты должна будешь жить, Николь, и это главное условие.
Невольно сжимаю её пальца и тут же отпускаю, боясь причинить боль.
Что ещё? Что я должен сделать ещё?
Возомнив себя богом, я захотел копию тебя, которая никогда бы мне не прекословила. Я бы всё равно победил в своём стремлении владеть тобой! Всё равно. Я никогда не проигрывал. И в тот раз, столкнувшись с твоим сопротивлением, я заказал себе «Игрушку», точную копию тебя.
Но сейчас, когда ты могла покинуть меня, я понял – никакая копия не заменит оригинала. Никогда. Для меня такое невозможно.
Отхожу в сторону, набираю пластического хирурга Замана. Сейчас уже почти утро, светает.
- Бакир Сахимович?
- Солор, приветствую.
- Я передумал. Я отменяю заказ на точную копию девушки.
- Но…
- Выслушай меня до конца. Я заплачу неустойку. А Материал пусть выберет себе другую внешность, оплата пластических операций Заготовки, разумеется, за мой счёт.
- Мы даже не приступали к изменению лица, работать начали пока только над фигурой… - отчитывается он.
- Вот и прекрасно. Реабилитацию девушки я тоже оплачу и помогу с документами, - спокойно заверяю.
- Она действительно может выбирать всё, что хочет? – на всякий случай уточняет хирург.
Смотрю на Николь.
- Да, Бакир, всё, что она захочет.
- Я тебя услышал. Всего доброго, Солор.
- До свидания!
«Ну вот, Николь, я выполнил второе условие, чтобы ты только осталась жива. – Мысленно обращаюсь к девушке. - Осталось третье. Мне нужно всего лишь отпустить тебя».
Спустя три месяца после трагедии я уже чувствовал себя другим человеком. Взрослым, самостоятельным. Одиноким.
Мать я упёк в психиатрическую лечебницу и ни разу не посещал её. Я отказался от неё, как она отказалась от меня в угоду иллюзорности осуществления своих желаний. Теперь она может придаваться им сколько душе угодно, а я никаким образом не претендую и на минуту её времени. Женщина, которая дала мне жизнь, счастлива в своих мечтах, пусть и под наблюдением врачей.
А для общественности, для всех родительница Солора Фаделя отправилась в годичное кругосветное путешествие.
Отныне вся моя жизнь, настоящая жизнь была сосредоточена на Николь.
Нет, я не сидел около неё часами и днями напролёт, и не молился одновременно всем богам за её здоровье. Однако каждый день после рабочего дня, здесь не играло роли, во сколько я освобождался от дел, я ехал в больницу, где проходила лечение Васильчикова.
Я знал, что прежде «душил» её своим вниманием, потому обозначил для себя жесткий временной регламент – полчаса. Я могу находиться с ней рядом не больше тридцати минут. Теперь это мой «потолок».
Поначалу, в первые дни проводил с девушкой не более нескольких минут. Используя свои возможности, я создал для неё комфортабельные условия и запретил врачам что-либо говорить об этом ей.
Николь приходила в себя постепенно, очень долго и медленно восстанавливалась после операции. А мне нравилось всякий раз, навещая её, отмечать про себя повышение жизненных сил, яркость блеска в глазах, но больше всего меня подкупала её чувство благодарности. И это чувство возросло в сто крат, когда я сообщил Васильчиковой, что Адель будет сама воспитывать ребенка при моём непосредственном участии и контроле.
