Во всей этой ситуации не было ну совершенно ничего хорошего, и почему-то именно сейчас, впервые за все время своего пребывания во Дворце, Вильгельм начал подозревать, что доигрался. Терпение Давида все-таки лопнуло, хотя младший Ангел и возлагал большие надежды на то, что еще несколько столетий дядя потерпит его выходки.
С нежностью борца сумо Сакий опустил тело мальчишки на пол камеры — так, что тот отлетел к дальней стенке. Не удержавшись на ногах, черноволосый юноша приземлился на пятую точку. Лязгнула задвижка. Лицо Сакия мелькнуло в прорезях решетки. Убедившись в том, что узник там, где ему и полагается быть, Охранник удовлетворенно кивнул. Шаги его гулким эхом разнеслись в сводах длинного коридора.
Вильгельм обиженно потирал ушибленный зад. Сам факт такого обращения был просто возмутителен; младший Ангел мысленно прокручивал в голове идеи о том, что Стражу в ближайшее время точно несдобровать, и после освобождения из-за решетки он уж точно устроит этой обезьяне по первое число.
Ангел с неприязнью оглядывал место, в котором раньше никогда не бывал. По крайней мере, точно не в качестве узника, он только проходил несколько раз мимо, стараясь побыстрее преодолеть ряды камер на пути к дальней кладовой.
Даже тюрьмы во Дворце выглядели пошло: их облицовывал бело-розовый кафель, по углам стояли свечи в вычурных подсвечниках и белая, совсем не тюремная тахта. На ней громоздилась башня из взбитых белоснежных подушек. Здесь же находилась раковина в форме ракушки, и, самое ужасное, сквозь узкое окошко почти под самым потолком лилась слащавая музыка. Последнее было отдельной темой: музыку любили во всем Небесном Министерстве — больше всего тут, разумеется, жаловали органные трели и арфу, и сейчас именно эти звуки, приторные, как мед, сочились буквально из воздуха. По всем подсчетам Вильгельма, его темница как раз находилась над кабинетом по занятиям хоровым пением.
Младший Ангел старался обходить это место стороной все время своего пребывания во Дворце. Конечно, он получал каждый раз нагоняи от сурового пожилого преподавателя, с дряблыми, потерявшими свою белизну крыльями и крючковатым носом. И вот сейчас, справедливость, а точнее несправедливость все же восторжествовала. Пожилой профессор мог быть доволен: его самый несносный ученик наконец получит парочку уроков по данной дисциплине. Пронзительные трели юных музыкальных дарований оглашали округу так громко, что Вильгельм моментально впал в отчаяние. Давид выбрал эту камеру это нарочно, это было ясно, как день Всевышнего!
Юный Ангел тихо застонал и, закрыв уши, сполз по стене. Это будет очень долгое заточение, в этом он просто не сомневался.
— Мама будет в ярости, — с тоской, пробормотал он себе под нос последнее, что пришло ему на ум.
Давид в это время мерил шагами комнату. Он метался из угла в угол так, что на его столе подпрыгивали мелкие предметы, а вечный двигатель в виде вращающейся постоянно пружины — символа вечности, подаренного ему как признательность за хороший труд — дребезжал с металлическим лязгом. Хороший труд стоял теперь под угрозой, потому что Верховный Апостол не мог поверить в происходящее. От Вильгельма, конечно, следовало ожидать чего угодно, но только не того, что произошло сегодня. Давид не тешил себя ложными иллюзиями. Он знал, насколько все нечисто.
