Я втянул голову в плечи. Был почти уверен, что стремительно приближающийся Бэл ударит меня сейчас. Сзади, по голове, даст подзатыльник. В ушах почудился свист рассекаемого воздуха, перед глазами почти мелькнула рука Хендрики с длинными красными ногтями. Рука матери. Стыд и унижение, тварь, ненавижу, ненавижу…
— Стю! — Бэл стоял сзади, поддерживая мою голову за затылок. Я опирался на него всем телом, я… кажется, падал. Поглядел растерянно на наши отражения в стеклянной дверце книжного шкафа — мой «дикий кот» нахмурен, светло-русые волосы слегка растрепались, но все так же хороши, пахнут медовым шампунем и табаком. Ну и я… Гордость Бухенвальда с грязновато-каштановой шевелюрой, висящей как пакля, в глазах тоска, в руках непонятный клочок бумаги. А на полу какая-то книга с оторванным уголком, наверное, я держал ее последней и уронил. Называется…
Просто блеск, я так распсиховался, что оторвал кусок первой страницы у Библии.
— Спокойно. Спокойно! — он стиснул мои руки. — Не надо никуда бежать.
— Я идиот. Как ты меня терпишь?!
— Я терплю тебя прекрасно и с удовольствием. А вот ты себя, похоже, загнал в глухой угол. Стюарт, тебе не стать частью отряда смерти, если ты будешь бояться. Люди, вещи, прошлое или будущее — признайся, что тебя так напрягает? Ты не совершаешь ошибок, ты допускаешь досадные ляпы. Они смешат меня до поры до времени. Но ляп, допущенный на задании, будет стоить жизни. И не мне, а тебе. А я не готов тебя терять, поэтому никуда не пущу. Лучше запру в чулане. Хотя лучше этим не сделаю, так ты только сильнее уверишься в своей никчемности. А это неправда.
— Правда! — я скривился, наконец-то заплакав. Боже мой. Как же долго я сдерживался… — Я ничтожество. Ни на что не способен. Мной никогда не бывали довольны. Ни в школе, хотя я так старался прилежно писать все тесты и контрольные работы, ни дома, где нянчил младших братьев и сестер. Ручки мазали, оставляя кляксы, карандаши ломались, учителя придирались, а я заикался, теорию волшебным образом вышибало из головы, а иногда я тупил от невнимательности. Братья разбегались кто куда, юркие маленькие лисята, со стороны это выглядело трогательно, но мне влетало по первое число за перевернутую мебель, рисунки на стенах и кашу в материной косметичке. Я убегал за город, в лесополосу Аркадии, ища покоя, отдыха от шума и напряжения. Хотел, чтоб за мной не шпионила ни единая пара глаз, чтоб меня не дергали, не издевались… не били. Я ненавижу детей. Я… ненавижу себя. То есть… я снова ненавижу себя. Полгода все было хорошо. Я начал забывать старое и плохое, я начал понимать, что нахожу себя и прихожу в себя, я даже поверил, что гожусь на что-то. А тут…
— Стюарт, бардак не преступление. А маленькое замечание не может быть приравнено к суровому наказанию. Научись воспринимать мир правильно, — Бэл взял меня за плечи и крутанул лицом к себе. Поднял нахмуренные брови. — Ты плачешь… заставляя меня брать на себя вину всех твоих обидчиков. Что ж, я возьму. Я должен быть рядом. И вылечить тебя от болезненного страха.
Он оторвал меня от пола, подхватив на руки, он… поднял меня так высоко, что макушкой я почти достал до потолка комнаты.
— Ты вырос из мальчика, тебе больше не нужна мама. Ни мамины советы, ни мамины побои больше не являются индикатором твоего поведения. Я догадался уже, что отца ты не знал. Стюарт, я не смогу восполнить пробел в твоем воспитании, поэтому ты должен наверстать упущенное сам. Все, что я могу предложить — это повести тебя дальше. С прошлым ты или разделаешься, или застрянешь в нем до гробовой доски. И тогда я верну тебя туда, откуда взял. И, возможно, тебя возьмут помощником бармена во «Freezing point»^1. Каждую пятницу «дикие кошки» устраивают в нем «дикие ночки». Тебе придется смириться с участью обслуживающего персонала тех, одним из которых ты стать не смог. Справишься? О, я вижу, ты не знал, что бар — точка на карте наших дислокаций.
Я стиснул зубы, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. Мне нужно совсем немногое, чтобы обуздать себя. Капелька уверенности в собственных силах, капелька гордости и крошечная капля того чувства, которое разбило бы мое ужасное одиночество. Я закрыл и открыл глаза, стряхивая слезы с ресниц. Они шлепнулись на голову Бальтазара, и он поставил меня на твердую землю.
— Ну скажи что-нибудь, Стю. Вычеркнув из блестящей речи чашку, книжку и кресло в таких пятнах, будто ты, читая, не добежал до туалета, — договорив, он поймал мою робкую улыбку и улыбнулся сам. Прикоснулся к губам. Не поцелуй, нет… Будто обмен дыханием. Жаркое и сухое дыхание, выжигающее из меня остатки плача.
Я люблю тебя, Бэл. Я хочу сказать именно это и не могу. Я понял только что. Я начал лечиться от страха, едва открылся тебе. Все, что ты делаешь для меня, бесценно. И мое одиночество уже отступило, просто я не дал себе труда заметить это сразу. Я не нытик. И не хочу больше ныть, никогда.
