Ближе к апофеозу всего Алоиза, оказывается, еще и внешне его больше не устраивает. Ни тебе похудеть после родов, ни прическу сделать. «Сделала она себе химию и в рыжий покрасилась – было прикольно. А потом все это отросло, она волосы в хвост соберет, как у кобылы и ходит. Почему бы не изменить прическу, чтобы мне понравиться?» У меня уже нет подходящих ответных реплик на эти стенания. «Послушай! – говорю я Дантесу, -какая разница, в хвосте волосы или распущены? Рыжие или русые? Ведь ты принял человека таким, какой он есть давно, смысл сейчас жаловаться на однообразие?» И, немного поразмыслив, добавляю:
– Есть вещи, которые ты либо принимаешь, либо нет. Мы с Б. никогда не станем дергать друг друга на тему причесок. Это личное дело каждого. Но есть вещи, которые ты в силах изменить, если тебе все так обрыдло.
– Например? – интересуется Дантес.
– Например, твоя жена носит темные очки со стразами. Эти очки – преступление против хорошего вкуса. Подари ей другие очки, дорогие и дизайнерские.
Моя резолюция явно разочаровывает Дантеса. Сегодня даже мне не понять его тонкую душевную организацию.
– Тебе не понять этого, Кристабель, – горестно вторит он моим догадкам, – какая разница, какие очки она носит? Пусть она хоть панталоны носит – главное, чтобы мне мозг не выносила!
Я уже открываю было рот, чтобы выкрикнуть: «Хватит выкручиваться! По-моему она тебе мозг уж точно не выносит!» Но почему-то я молчу.
Дантес – к Кристабель:
После бассейна (тренажер «вода») рядом с аэропортом я расплакался. При тебе. Сказал вслух: «И., ты в дерьме по макушку!» Я сказал, что никто, кроме тебя, мне не нужен. Никого не любил сильнее за все свои прожитые годы.
Жара пламенила тяжелые городские шатры. Черный асфальт превратился в зыбкое опасное болото. Ледяная минералка и фруктовый сорбет исчезали с прилавков практически со скоростью мысли. Все дружно на чем свет стоит кляли прогнозы метеорологов, и погода, «это чудовищное пекло», стала самой обсуждаемой темой.
Я уйду от нее. Ты уйдешь от него. Мы свалим в другую страну, мы переедем. Там на лавке я плакал. Я сказал: «Это последнее». Ты сказала: «Такое бывает раз в жизни». Когда это не страсть, это не влюбленность, это ЛЮБОВЬ, слышишь, Кристабельхен?!? Двенадцатого июля в десять утра мы решили валить. Или подождать. Потому что будем жалеть при любом исходе. Я расплакался. Мимо проходил какой-то мужик, курьер, нес что-то куда-то. Он уставился на меня. Тогда я, шмыгнув носом, повернулся к тебе и сказал: «Вот видишь, мне даже на него похрен. А что, когда плачешь, сопли еще текут?»
А все потому что ты сказала, что, если бы была моей, то подарила бы мне профессиональный фотоаппарат или бас-гитару. Я играл на басу в семнадцать лет, это было еще в прошлом веке. Ты говоришь, надо пестовать духовную сущность человека, развивать его таланты. А мне всегда дарили одеколоны или носки. Они меня никогда не понимали. Ты видишь меня, понимаешь меня, ты режешь меня, разрежь меня.
У нас с тобой было полотенце, шоколадка, завернутая в предусмотрительно умыкнутую мной из учебного филиала корпоративную газету «X-Avia» и бутылка шампанского.
После бассейна мы поехали на окраину Большого Города, туда, где не видно шпиля Кафедрального Собора, где лишь куцые деревья и безликие жилые массивы. В безымянном парке открыли шампанское и подолгу смотрели в небо. Мы оба оказались настолько тоненькими, что помещались вместе полностью на одном полотенце, при этом можно было каждому лежать на спине и разглядывать одинаковое за все эти дни небо: пустое, глухое, мутное и бессмысленное, вновь не предвещавшее никаких осадков, а только чудовищную жару.
– У нас с тобой никогда не будет ни одной общей фотографии, – после долгой паузы произнесла ты.
– Слишком много отрицания, – ответил я.