Мои родители. Прививание обостренной эстетической разборчивости. Двумя пальцами научившись играть на пианино незатейливые зарисовки, мои тогда еще прячущиеся вниз ладони уже были обречены на щедрые горсти сольфеджио и музыкальной теории – воспитательский привет от моего отца. Стоя на береговой линии (дурное сочетание, «shoreline» мне нравится куда больше, но не хочется писать «на берегу», выкинув слово «линия», оно слишком значительно), папа, мама и Мира, которую я сама себе выдумала, мы все смотрели на море и слушали Шумана. Шуман, тот, от которого не может из книги в книгу оторваться Эльфрида Елинек, австрийская суперзвезда от литературы. Я изучала тексты австрийских писателей в университете, то и была моя специализация (которую я приписала братику Аяксу, я же сама его выдумала, так-то он давно мертв), многие и многие полотна раскидистых словес о Габсбургах, кайзерах, модерне, бидермайере и… Гофмансталь, Музиль, Шницлер, поехали далее, так, кто там?, ах да, наш покровитель Грильпарцер, не стоит забывать о Йозефе Роте, о Рильке, ни в коем случае, ни-ни, никакой пощады. За все, пусть и недолгое, время стажерских полетов в «Schmerz und Angst» меня ни разу не поставили в рейс на Вену. Хотя многие мои одногруппники побывали там по пять раз за месяц. Я никогда не летала в Вену. Хотя и боготворю Моцарта. Хоть и живу в Большом Городе Моцарта, теперь уже давно живу, и звать меня Кристабель, не смейте называть меня А.Е. – я так и не побывала в Вене, где Моцарт концертировал. И не он один.
А теперь пару слов о романтизме. О тех самым тонких запястьях, окруженных кружевами кипенно-белого цвета, о десяти нервных пальцах, бегающих по клавесину, о черной немочи и о лечении меланхолии кровопусканием. Конечно же, я кидалась к пианино экзальтированно. Ибо все великое создается лишь на надломе, если не на переломе, о святая простота! Тенью в конце аллеи идешь лучшие восходные годы своего существования, руки в карманы, плащ, пальто, пиджак, что угодно, лишь бы были лацканы да развевающиеся полы по ветру, и придется постоянно ходить против ветра, это смотрится куда более в стиле романтизма, несуществующая хромота и существующий кашель, без грима, без муки всё куда смешнее, носовые платки распиханы по всем карманам, потому я и не высовываю оттуда руки, я кашляю, как чахоточная, уронив голову, сотрясая плечики, пока все вдруг не кинутся ко мне заключать в заботливые объятия. Я проваляюсь несколько недель под зеленым абажуром настольной лампы, плывя по течению вместе с Аристотелем, и против течения Бальзака. Я горжусь своими родителями, рафинированно-образованными, они оба высокого роста, темноволосы и светлоглазы. Я горжусь своим мужем, бывает, в девяноста процентах вакантных вечеров он записывает в холле, обшитом звукоизоляционными коврами, злую нордическую музыку, пока я в своем будуаре молюсь на ниспослание мне свыше дара графомании. Мы встречаемся за сигаретой на нашей винтовой лестнице с коваными перилами, и меня вновь одолевает жуткий кашель. Плююсь кровью на мраморные ступеньки, как в ужастике. Б. на руках относит меня в покои, покупает путевку на воды, лечение, курорт, водолечебница, корзина с фруктами, витаминки, мне сносит крышу от текстов Михала Айваза, я заимствую у него по-страшному, вот это метафоры, метафоры – это всё, я заимствую у Айваза яркие образы на свои смс-сообщения, чтобы поразить, околдовать, пульнуть в самое сердечко эталонным совершенным текстом.
В состав НАЗа (носимый аварийный запас) на воздушном судне входит нюхательная соль. Я, предобморочная, бледнела перед Дантесом, этим Монсьером И., вопрошая небеса: «Где моя нюхательная соль?» А он, ведать не ведавший о романтизме начала девятнадцатого века, заученно по лекциям отвечал: «В НАЗе». У него отличное чувство юмора.
Еще есть мода. Мои подруги не читали Айваза, но они невероятно худые, такие же, как и я. Рис с соевым соусом, я вылавливаю собственный волос из лужи соевого соуса в тарелке, они почти одинаковы по цвету, мои иссиня-черные псевдоазиатские волосы и густой японский соус для суши Kikkoman, я ем палочками, те по толщине такие же, как мои пальцы, желтые от никотина, я пианистка, эй, я самая худосочная пианистка в истории, я играла на электрогитаре, я, да я, да я – рок-звезда, пока на крохотных подмостках и сценах моя гитара не стала ломать меня напополам, настолько я похудела для публичных выступлений, что мои святые родители, эти непререкаемые авторитеты в области искусства, собрались положить меня в стационар и кормить через капельницу (чуть позже в тайге я и подберу своего брата Андрея-Аякса, вот незадача, он – мой брат, совсем не окажется рокзвездным!). Б. мельчил мне в блендере овощные супчики, и фотал меня с картонным стаканчиком Starbucks, как всех голливудских див щелкают папарацци, с такими же стаканчиками; больше жизни я люблю мозговзрывательную прозу и Паганини, которого, стоит хоть пять нот сыграть самостоятельно, как вновь дрожишь и сплевывешь кровь, но делаешь это так благоговейно!…