Мы были по разные стороны споров о натуре человека, стояли по разные стороны баррикад в вопросах классической музыки и литературы, мы катались по ковру, вцепившись друг другу в волосы, кидались друг в друга чизбургерами в автомобиле, потому что там тесно и неудобно помахать руками, но мы всегда были двое на дороге. Выезжали прочь из Большого Города увидеть поля и столбы, мы ездили в далекие дали, слушая радио и путая волосы встречным ветром. Мы летали на тяжелом самолете в мой Владивосток, и Б. сказал, что это самый красивый город в мире. Мы сидели в комнате, сорок пять квадратных метров, он – в наушниках, записывал новую музыку, и я – в других наушниках, слушая Broder Daniel, разбиралась с каракулями своего мертвого брата Андрейки, пытаясь окончить рукопись «125 RUS». Мы всегда были вместе на дороге, и это было единственным, что нас объединяло. Конечно же, он любил свою К., и дорогие магазины, и ходить с К. по дорогим магазинам, сколько же мы провели там времени. На свадьбу нам подарили неплохую сумму денег, которую мы с Б. благополучно спустили в ИКЕЕ, при этом до сих пор ни один из нас не вспомнит, что именно мы там купили, кроме формочек для льда, оплетенного бисером зеркала и малинового цвета мухобоек.
В других реинкарнациях, иных измерениях и галактиках, заново рожденные или хотя бы продезинфицированные от прошлого, мы столкнемся лоб в лоб, под необъятным небесным куполом всеземного храма, на чьих стенах будут вырезаны фрески и барельефы, повествующие о наших с Б. долгих автомобильных поездках, о волшебной музыке, качественной и некоммерческой, о безумных покупках формочек для льда в виде звездочек, о бесконечных сезонах недосмотренных нами сериалов, о зиме в деревне и дрова, и печь, и бог мой, валенки да шапка-ушанка, как аутентично!, и обо всех живописных путешествиях на море – обо всем, что было, да что забальзамировано в неполных пяти фотоальбомах; и о том, чего так никогда и не было – например, о воздушных змеях, которых мы так и ни разу не запустили, или о самолетах, которые были спустя столь недолгое время, но уже у меня одной. Мы встретимся когда-нибудь, я скажу ему про свечки и аварийную гирлянду лампочек на борту, я скажу ему свое изжеванное «мне очень жаль», и четыре этих слога не вместят себе ни атома, ни молекулы, ни мельчайшей частицы того, насколько мне было жаль на самом деле.
Дантес сказал жене, что не любит ее, что уйдет. Меня захватывала театральность происходящего. Кто-то заламывал руки, стенал, кто-то сотрясался в оглушительном гоготе, а кто-то сотрясался в беззвучных рыданиях, кто-то делал вид, будто ничего не происходит. (До кульминации оставалась примерно пара недель.) Алоиза забрала ребенка и уехала отдохнуть. Б. тоже уехал, на дачу, в Грозовой Перевал. Пока мы с Монсьером Бортпроводником обсасывали мотивацию наших супругов, время учебы также стремительно близилось к концу.
– И что они хотят этим показать? – спросила я И., закуривая, – хотят, чтобы мы почувствовали себя якобы свободными?
– Нет, – он хитро улыбнулся, – они хотят, чтобы мы почувствовали себя одинокими.
– Ты чувствуешь? – я выдохнула дым в сторону.
– Ты что, издеваешься? – рассмеялся Дантес, и, забрав у меня сигарету, таинственно понизил голос, – да я в жизни не чувствовал себя более счастливым, Кристабель.
Расписание занятий на август заняло всего половину листа формата А4, при одном взгляде на который мои морские и монсьеровы угольные глаза наполнились слезами предчувствия скорой разлуки.