[Группа крови IV (АВ) – самая редкая на Земле, встречается только у 7% людей. Они легко завоевывают симпатию окружающих, ведь для того, чтобы приспособиться к сложным современным условиям жизни, человек должен быть достаточно многогранным.
Для этого в ходе эволюции ему необходимо было не только любить и уважать ближних, но и не давать себя в обиду. Человек учился общаться с самыми разными людьми, не теряя своей одухотворенности.]
Б. любил смотреть на горящие свечи: он расставлял их вдоль шкафов по горизонтальной линии, такие стройные ряды плоских свечек-таблеток. Очень похоже получалось на аварийное освещение в самолете. Ряд лампочек освещает проход, пути к эвакуации. Каждый раз при проверке аварийного освещения перед рейсом, наблюдая со стороны, можно вспоминать, как мой Б. ставил свою свечную роту в комнате, а затем по очереди зажигал каждый фитилек.
Где та грань, за которой двое сидят ночь на холодной кухне, множа окурки в пепельнице и вопрошая друг друга: «Что нам делать дальше?», в надежде услышать твердую резолюцию; и после преступления этой черты каждый корабль идет своим курсом, с тяжелыми пакетами, полными книг, обувными коробками и этим бесконечным тряпьем, летним и зимним, демисезонным, наспех покиданным вместе с градом пустых вешалок наверх в промозглый багажник автомобиля; – где эта граница? Урны с прахом самовоспламенившейся от своей законности и вседозволенности псевдолюбви, когда-то-любви, не-с-нами-но-все-равно-любви, урны с прахом, засургученные горючими слезами в чашке остывшего чая, погребенные под ворохом открыток, открыток «стильных», не тех, что дарят сослуживцам на юбилей, а с шелковыми сердцами и крохотными бумажными декоративными розочками, умелой рукой новомодного дизайнера пришпиленными к сахарному папирусу заветной postcard. Похоронные марши общих любимых песен, приветы по радио, веселенькие мелодии, похоронные марши великих маэстро, переигранных пальцами мастеров на скрипках, контрабасах и альтах свежим зеленым свадебным утром. Венки, конечно же, как можно забыть о венках, галстуки, браслеты, шарфы и другая именитая атрибутика, что звякает и вьется, и призвана напоминать, да и не напоминает даже, а как бы хотелось (тыканье иголкой в онемевшую кожу). И, наконец, эта унылая, бессмысленная и долгая рефлексия по мертвецу.
А потом меняется фон, но декорации остаются, в принципе, прежними. Ранним осенним утром, с пустым френч-прессом в посудомойке, вновь на кухне, но уже в одиночестве (которое все еще «свобода», а не «проклятие»), свистит чайник на плите, два пакетика жасминового в заварник, несколько минут, где новая кружка да побольше?, кипяток, сидеть на краешке любимой расшатанной табуретки, не задевая случайно кистью руки полную пепельницу, из оконных щелей дует в спину, но намеренно оставляешь все окна открытыми, чтобы вдыхать шире. На столе ноутбук, перечитывать написанное, поражаться сопливости и сентиментальности, но не стирать, потому что знаешь, что, когда зарубцуется, будешь писать куда более вычурно. Дышишь на стекла очков, еще одна кружка чая, а что там за окном, сигарета, формулируешь мысль, еще сигарета.