Песенка была про меня. Когда еще раньше я приезжала сюда одна, увязая устойчивыми каблуками в черной земле, размышляла над незамысловатыми пятью строчками. В тот день, Кристабель, я вспомнила, как мы приземлились, и командир включил реверс, а я не успела закрепить все оборудование, и один железный контейнер вылетел с верхней полки в стойке, углом распорол мне ногу. И. кинулся ко мне, снял пиджак, он оторвал рукав своей белоснежной рубашки, чтобы перетянуть рану сверху и остановить кровь, кое-как, никому не рассказывая о подобной безалаберности и пренебрежением собственной безопасностью, я доковыляла до дома, Дантес тащил меня на себе, он сел за руль, а у меня помутилось сознание, солнце жгло воспаленные глаза, я не могла видеть И. за рулем, то был лишь размытый темный силуэт, потому что никогда не видела И. за рулем, он – не из мира автомобилей, он – из царства электричек, он не мог сесть за руль, будь это хоть немного другая ситуация; мы летали самолетами, но только не авто, авто – это мое и моя прошлая и нынешняя жизнь. Он не смыслил в автомобилях, из последних сил рывком я выдернула ручник на стоянке возле дома. А как болела нога, мне пришлось потом еще месяц ходить на перевязки к травматологу, рану зашили, я не могла летать…
На следующий же день все полетело в пропасть. Когда он улетел в Лондон, а я осталась в здоровом особняке одна, серолицая, бледная, без макияжа, без багажных бирок с надписью «Crew», без моей любимой работы! Я сидела на больничном, и мне надо было перебинтовать ногу. Поблизости никого не было. Было страшно, больно и противно, но я поменяла повязку сама. В тот же момент подумала, что со всем в силах справиться без посторонней помощи. Отверженной Городом, мне надо поцеловать смелых мужчин, которые, как мне казалось, меня защищали.
Скоро начнутся провозки, и мое имя сотрется из памяти, останется одним инициалом, который и то могут срезать для краткости. В фешенебельной гостинице Бангкока, орхидеи, Будды, золотые слоны, всей своей фиолетовой лепестковой нежностью, всей своей Боинг-747-овой тяжестью, они снова вгрызлись мне в голову шелковым бантом на новую прическу от моего персонального стилиста Хельги Шмерц, эти мысли не давали мне спать в городе, где тебе бы, Кристабель, очень понравилось: там полно твоих любимых праворульных тачек!… Все-таки я обожаю свою работу. И не могу представить, как можно трудиться на земле, на этом конвейере с печивом, бедная моя подружка Кристабель, скоро откроют набор бортпроводников, ты пойдешь учиться, и совсем скоро мы с тобой будем летать вместе, обещаю! Нам будет так здорово работать вместе, мы быстрехонько управимся с любым количеством пассажиров, я покажу тебе другие города и страны, это будет очень интересно! Начнутся первые провозки, и ты познакомишься с новыми интересными людьми.
Мою последнюю поездку на Гору снимали бы фоторепортажем для Vogue, не иначе. Когда я, в своем крутейшем авиационном пальто, лежала на снегу там, наверху, я смотрела в небо, которое никому у меня не забрать: ни Хельге Шмерц, никому; я раскинула руки в стороны, в одной руке были ключи от машины, в другой – эти сладкие зимние вишни из Франции, посылка от одной коллеги, в кармане – свернутая газета «X-Avia» (В «Признаках» вооруженная Мира уже добралась до самого Кафедрального Собора!)… И этот снег, эти сладкие зимние вишни из Франции, темно-синее пальто, мои смоляные пряди, и серебряные, ледяные самолеты, облитые специальной жидкостью против обледенения, все эти лайнеры в пустом небе надо мной, надо мной, стюардессой Клео на вершине Горы, единственной хичкоковской стюардессой авиакомпании «Schmerz und Angst».