– Ну что же… – удовлетворенно зачмокал старый профессор. – Идем дальше. Рожденная воспаленным рассудком галлюцинация завладела вашим неокрепшим мозгом, сильная по накалу эротическая сцена, сменившая столь оскорбивший вас половой акт мачехи с лакеем, отпечаталась в сознании и ускорила развитие болезни. Я рад, что вы справились, что вы попали в место, где вам стало, наконец, хорошо в реальности, к людям, с которыми вам стало хорошо. И мне грустно, что вы, пылкий неопытный мальчик в стадии неопубертата, влюбились в одного из героев вашего бреда, идентифицировав себя со вторым. Так? – последние слова он произнес быстро и жестко, словно рубил сплеча, и голова Курта качнулась почти против его воли.
Он согласно кивнул, и внутри у меня что-то оборвалось с противным чавкающим звуком. Да уж, Джеймс Патерсон, мог бы и сам догадаться. Лорд был влюблен, но предмет его чувства находился вне реальности этого мира. Он искал любовь, ту любовь, что увидел в бреду, не находил, и, раз за разом ошибаясь, безжалостно рвал контакты и связи; я просто стал удачной заменой призраку, суррогатный возлюбленный, носитель определенной мании.
– Это тени прошлого, – мягко улыбнулся нам профессор. – Насколько я понимаю, из-за своей любви вы и проиграли процесс, сэр Курт. Тогда вы были больны и не умели скрывать болезнь. Но вы усвоили урок и совершили преступление. Вы попытались убить в себе чувство, отчаявшись его найти. И преуспели.
– Я сделал выбор, – глухо сказал Курт. – Я хочу жить в этой реальности.
– Последней каплей стала ваша связь с леди Тайлер, очевидно, внешне или чертами характера она совпала с вашим представлением о Марии Стюарт, но с ней случилось несчастье, и вы поставили крест на чувствах вообще, окунувшись в мир чистой логики.
– Что я сделал не так, профессор?
– Все так, мой мальчик, – снова улыбнулся Диксон, но улыбка вышла невеселой. – Просто вы переборщили; есть, знаете ли, люди, которые всегда идут до конца. Коллега, – резко и по-деловому обратился он ко мне, – я вижу томограммы, снятые по тесту Киля, я вижу результаты по Хейру. Ты рискнул сделать их в Швейцарии в комплексе с общим обследованием, а значит, думал о такой возможности с самого начала. Это хорошо. Значит, ты в курсе того, на что подписался и чем все может закончиться.
Я виновато взглянул на Курта и опустил голову. Диксон и меня видел насквозь, со всей моей любовью к без пяти минут социопату.
– И что же мы имеем? – профессор близоруко читал выводы Зоммера и с интересом изучал томограммы. – Двадцать шесть баллов, не так ли. Четыре интервьюера. Киль не так уж плох, как полагаешь, мой мальчик? И томограммы впечатляют, да, сэр. Швейцарский коллега в своих выводах щедр на эмоции, весьма щедр, редкий случай, – он помолчал, кивая сам себе, покряхтел. – В целом картина не безнадежна, но двадцать шесть… Критическая отметка.
– Двадцать шесть – это плохо? – осторожно спросил Мак-Феникс.
– Неважно, чтобы не сказать, скверно. Если вы продолжите в том же духе, вы получите свои законные тридцать баллов и выше. И это будет действительно страшно.
– Вы можете нормально объяснить? Что за тридцать баллов? – снова спросил Мак-Феникс.
– Тридцать баллов по Контрольному Перечню Хейра диагностируют психопатию, опасную для социума, – ответил я, – тяжелую эмоциональную отчужденность, болезнь серийных убийц. –
И зажмурился, чтобы не видеть его лица, такой сволочью ощущал себя, вынося ему приговор.
– Это плохо? – сказал Мак-Феникс, я тотчас открыл глаза и увидел, как он пожимает плечами и достает портсигар. – Простите, но мой ум аналитика говорит иное, для меня эмоции – смертельный вирус.
– Ты не понимаешь! – начал я, но Диксон перебил меня:
– Милорд действительно не понимает, мой мальчик. Но если милорд располагает временем, я могу показать, что его ждет при самом скверном раскладе.
***
Я всегда неуютно ощущал себя в тюрьме. Самый запах убивал во мне что-то неразличимое, но важное и нужное моему организму, мне становилось трудно дышать, какая-то особая форма астмы, аллергия на затхлость и серые краски.
Пока мы оформляли пропуска в Бродмур, – авторитетом профессора, деньгами Мак-Феникса и при моральной поддержке позвонившего Френсиса Слайта, – из моей головы не шли строчки из Уайльда, из печально знаменитой «Баллады Редингской тюрьмы»:
Yet each man kills the thing he loves
By each let this be heard,
Some do it with a bitter look,
Some with a flattering word,
The coward does it with a kiss,
The brave man with a sword!
