Мы ехали в Стоун-хаус по настоятельной рекомендации Диксона: Курт должен был оставить меня на недельку у моря «подлечить нервы», и продолжить усиленно заниматься под руководством своего нового врача. Я передал профессору все официальные полномочия и чувствовал себя неуютно, словно скинул пальто посреди метели: кем я стал теперь для Мак-Феникса? Я был нужен ему как психиатр и не справился; с моей помощью он вышел на специалиста экстра-класса, готового помочь, увы, я хорошо знал, что происходит с пешками, отыгравшими свою роль в партии. У меня было чувство, что меня съели, съели на самом краешке доски, в одном рывке от заветной цели, и я не знал, что делать дальше, куда идти, как себя вести, я…
– Хей, парень, ты что? – тихо спросил Курт. – Иди-ка сюда!
Он потянул меня за руку, прижал к себе, обнял и поцеловал в висок:
– Что ты опять придумал? Решил сбежать от психопата?
Я помотал головой и признался:
– Я больше не твой врач, милорд, и мне не по себе.
– Потому что я психопат?
– Потому что ты идиот! – фыркнул я. – У тебя теперь новый психиатр, новый представитель в суде. Я вроде как и не нужен.
– То есть мне проваливать и трахать твоего профессора? – делано возмутился Мак-Феникс. – Седого старичка без зубов? – Я засмеялся, представив эту жуткую картинку, а Курт, извернувшись, посмотрел мне в глаза и спросил: – А я был нужен тебе только как пациент?
– Пингвин, ты бредишь!
– Первый начал. Пингвин-психопат… Звучит угрожающе.
Мы помолчали.
– Мне отчего-то совсем не страшно от такой перспективы, Джеймс, – неожиданно признался лорд. – Голова у того парня была в полном порядке.
– Кроме участков мозга, ответственных за эмоции.
– Эмоции – лишнее бремя, док, мне они только мешают. И я не понимаю, действительно не понимаю, что так пугает вас. Все психопаты – обязательно убийцы?
– Рано или поздно – да. Так или иначе. Этой грани для них не существует.
– Черт! – он замкнулся и снова принялся глядеть в окно, не выпуская меня из объятий.
Мы ехали медленно и осторожно, соблюдая все правила, покорно простаивая на перекрестках и не пытаясь по газону обойти наметившуюся пробку. Я пригрелся в руках Курта и задремал, а вскоре почувствовал, что и он склоняет голову мне на макушку. От этого стало немного легче, и я потерся щекой о его плечо, прежде чем уснуть. Не надо отчаиваться, – сказал я сам себе, – не время сдаваться. Сдавшийся всегда неправ, и я не хотел быть неправым, я слишком любил его, чтоб отступить, не попытавшись еще раз.
…Но убивают все любимых…
Проснулся я оттого, что Курт Мак-Феникс гладил меня по щеке, легонько, большим пальцем, и скорее боялся потревожить, чем стремился разбудить, просто не смог удержаться от этой нехитрой ласки.
– Где мы, Курт? – хриплым спросонья голосом спросил я: было темно и, пожалуй, душновато, и тихо, точно нас замуровали в склепе, чтоб уж наверняка умерли в один день.
Впрочем, вот так, в его объятьях, было совсем не страшно умирать.
– В гараже, – Курт тихо рассмеялся и потерся щекой о мой лоб. – Мои адские хранители, наконец, добрались до Стоун-хауса, поставили машину в гараж, разгрузили багажник. Ну вот, собственно, мы в машине, машина в гараже.
Он протянул руку и включил свет.
– Почему ты не разбудил меня, Курт?
– Не хотел, – он слегка дернул затекшим плечом. – От меня не убудет поработать подушкой.
Я осторожно высвободился из-под его руки и покрутил шеей, потянулся, захрустел позвоночником.
– И массаж я делаю мастерски, – выгнул бровь Мак-Феникс.
– Как и все, что можно сделать руками, – улыбнулся я. – Шею мне вправь! Можешь?
– Мозги бы тебе вправить! – мечтательно сообщил он, и в тот же миг сильные пальцы слегка сжали мне горло: – Не страшно? – замогильным голосом спросил Курт.
Страшно не было, было смешно, хотя ему хватило бы и краткого рывка:
– Э, Мак-Феникс, руки! – засмеялся я. – Руки с горла!
– Сам попросил шею вправить, – проворчал Курт. – Расслабься, Джеймс.
Меня передернуло от этого «Расслабься, Джеймс», так долго мучившего ночами, я мысленно выругался, но постарался выполнить просьбу. И в тот же миг что-то ощутимо хрустнуло, голова качнулась вперед, назад, потом ее попытались оторвать, потянув к потолку «Опеля», но когда, наконец, отпустили, от боли не осталось и следа. Я вздохнул с облегчением, откинувшись обратно к Курту, а он стянул с меня кардиган и взялся за рубашку; лишь оказавшись обнаженным по пояс, я спохватился, что мы в чужой машине, и зашипел:
– Что творишь?!
