Я просыпался к десяти, валялся полчаса в постели, вспоминая каждый миг ночи, проведенной с Куртом, слова, жесты, интонации, я смаковал все это как букет коллекционного вина и улыбался, и чуть не плакал от счастья, и грустил оттого, что нужно ждать до вечера. Потом командовал себе подъем, потому что не имел права раскисать и мечтательную идиотскую улыбку считал недозволенной роскошью. Я умывался, завтракал вместе с Тимом, выходил на прогулку в дальний сад за грядой. Звонил Курту, трепался с ним о всякой ерунде, старательно избегая сложных тем, вроде кто и как, и по кому скучает, кто кого хочет и каким способом: подобные фантазии ни к чему хорошему не приводили; потом я подключался к сети и погружался с головой в работу до тех пор, пока Тим за шкирку не вытаскивал меня пить чай.
В первую неделю случались, и довольно часто, приступы неизбежной хандры, когда я шел к морю и стоял над обрывом, глядя на беснующиеся волны. Я думал о Мериен, плакал о ней, мне становилось не по себе при мысли, что я принес ее в жертву своему зыбкому счастью, не добровольно, но так решили некие высшие силы, принявшие мой выбор, пощадившие Курта. Я не был мистиком, никогда не был, но последние события просто приводили меня к подобным выводам; и тогда я задумывался, правильно ли я выбрал, ведь долгие месяцы меня упорно сталкивали с этого бесперспективного пути.
Я сказал правду Курту, возможно, я скверно объяснил тогда, но Мериен была моим другом, не просто возлюбленной, невестой, пациенткой, но другом, единственным человеком, которому, так уж сложилось в моей жизни, я доверял до конца. Этой прекрасной женщине я мог доверить что угодно, любой секрет, любую тайну, любой, самый страшный порыв моей души, и мог простить ей все прегрешения, абсолютно все, иногда я думал, что будь она маньяком, я простил бы ей и это, помог бы уйти от закона, и покрывал бы ее, и прятал, и мстил за ее обиды.
Впрочем, я и мстил за ее обиды, хотя точно знал, что маньяком она не была.
В этом была разница между любовью к Мериен и любовью к Курту: вокруг милорда изначально было слишком много тайн, чтобы довериться самому, а Мериен была хранительницей моей судьбы. Все было так сложно, у меня внутри была пустота, мне хотелось выть в голос от этой потери, я стоял над сумрачным зимним морем и плакал, и разговаривал, и умолял простить меня, вернуться, не оставлять меня одного, наедине с самим собой; и когда становилось совсем плохо, я начинал рассказывать морю обо всем, что со мной происходит, и в рокоте волн ловить ответы своей погибшей невесты. Она переживала за меня; теперь, когда ей стало открыто многое, она боялась и пыталась предупредить, помочь, но, увы, убитый горем и ослепленный счастьем, находящийся на самом обрыве, раздираемый противоречивыми эмоциями, я не слышал ее призывов к осторожности.
Странные были дни, когда меня бросало из крайности в крайность, от невыразимого счастья к неизгладимому горю; я набирал номер Мериен, слышал, что абонент занят или находится вне зоны действия сети, потом набирал Курта и улыбался сквозь слезы, слыша его голос, обстоятельно повествующий обо всех происшествиях в клубе.
Курт был отличным лекарством от депрессии, и я ждал его возвращения, как наркоман заветной дозы; Мак-Феникс помогал мне забыться, улететь, отгородиться от ужасов реального мира.
Вторым действенным антибиотиком был Тим Питерс.
Тим не давал мне хандрить. Не знаю, каким врожденным чутьем он улавливал мои настроения, но в случае, близком к критическому, появлялся рядом. Думаю, недаром Стоун-хаус с неизменным Питерсом был проверенным средством Мак-Феникса от многих жизненных проблем и душевных потрясений, не напрасно приезжал он сам, привозил сюда Харли, а теперь привез меня, сдал с рук на руки немому психологу, почитателю Байрона и Басё.
Питерс не подбадривал, не утешал, он просто находил мне дело, и я отвлекался. Под его чуткой рукой я научился готовить. Причем готовить не только обычные блюда, которыми мог при желании побаловать Курта, но и такие экстремальные варианты, что позволили бы выжить на необитаемом острове, в пустыне, за полярным кругом; я словно проходил школу юного скаута, готовясь пережить, по меньшей мере, ядерную войну, спасти милорда и прокормить его тем, что останется на планете. Это было смешно и познавательно, но, откровенно говоря, гораздо больше меня вдохновлял какой-нибудь бифштекс с картошкой, не экстремально и питательно.
А вечером я шел встречать Курта.
Наш приезд в Стоун-хаус был тем редким случаем, когда охране было дозволено ночевать в доме, просто проехать на территорию поместья, миновав гряду. Причиной был мой сон, Курт не хотел дергаться и позволил загнать нас в гараж. Больше таких благодеяний он не совершал: гробовщики привозили его в Стоун-хаус, оставляли у гряды и ехали в Кингсайд, в меблированные комнаты, а по утрам забирали в условленном месте и отвозили до аэродрома в Борнмуте. Курту пришлось нанять вертолет, потому что на их законопослушной издевательской скорости лорд подыхал со скуки и вечно опаздывал.
