Когда все кончилось, и пелена спала, и сердце ушло из горла, мы еще долго не могли разлепиться; я запрокинул голову на плечо Курту и смотрел на звезды, он целовал мою шею, касался губами щеки и не спешил отпустить меня, только прикрывал, обматывал полами своего широкого пальто, защищая от мороза.
– Курт, – позвал я, когда дыхание выровнялось и голос немного окреп.
– Да, Джеймс.
– Что это было, Курт? Все, что ты сказал, – это просто возбужденный бред, или хоть что-то ты можешь повторить на трезвую голову?
Он тихонько рассмеялся моему жалкому тону, снова коснулся губами шеи, дотянулся до уха:
– Мой обожаемый мальчик, – прошептал он нежно и уверенно, – ты правда лучшее из того, что у меня было, есть и будет, ты просто вне конкуренции.
– Ты… – я запнулся, но справился с волнением. – Ты меня любишь?
И тотчас испугался его ответа, он старался мне не лгать, ну зачем было добивать его, зачем форсировать события, Господи, неужели нетерпение Курта заразно? Он ответил прежде, чем я успел пожалеть о вопросе и заткнуть ему рот:
– Не знаю. Мне очень хорошо с тобой, и дело не только в сексе. Веришь?
– Верю.
– Тебе так нужна моя любовь?
– Хватит и того, что есть, – я не стал его мучить и кривить душой, мне действительно вполне хватило этих слов, того, что я «свет» и «душа», и «обожаемый мальчик», этого намека на чувство; я не мог его заставить разом изменить свою природу, но собирался продолжать наступление и пробивать оборону, я чувствовал, как растут мои шансы, и мои войска вольготно располагались лагерем у самых стен его крепости.
Лишь дома, после доброй порции согревающего глинтвейна я выяснил, что с ним случилось, откуда взялась его угрюмость и эта странная, страстная откровенность во время секса.
Мак-Феникс серьезно переговорил с Реем Диксоном. И профессор не стал его щадить. В числе прочего мой учитель предложил подлечить прогрессирующую паранойю, в связи с чем перенести заседание комиссии на февраль. Его мотивация была строго обоснована: профессору требовалось хотя бы пару месяцев поработать с новым пациентом, прежде чем ручаться за него перед светилами психиатрии.
Все это я попытался объяснить Курту, но он сидел в кресле, нахохлившись, и опять обдумывал разные мерзости; он готов был лечиться, но ждать до февраля… Его бесили отсрочки, ему чудились чьи-то козни, он сидел, сжав голову ладонями и бессвязно упрекал все человечество. Я не выдержал и, встав перед ним на колени, принялся в излюбленной неторопливой манере разъяснять, в чем он не прав и почему. Я шептал, что он глупый нетерпеливый мальчик, что так нельзя, все делается для него, во имя него, что Диксон прав, так будет достовернее; я знал, как хлестко может ударить мой учитель, если считает кнут полезнее пряника, он подстегивал самолюбие милорда, играл на его гордости, заставляя работать, лечиться, утверждая свое право борьбы за его рассудок. Возможно, он был по-своему прав, профессор Рей Диксон, но, увы, я слишком хорошо знал своего пациента и друга, чтобы не испугаться последствий. И смягчал, смягчал, как мог, слова, диагноз, действия учителя, ведь он очень уважительно отнесся к Курту, считая человеком прямым и бесстрашным, достойным своей откровенности.
Я обнимал, успокаивал, утешал, твердил, что все в порядке, ну что ты, все просто прекрасно, и Диксон провел повторный тест Хейра, и результат в 20 баллов – это так хорошо, что я до сих пор не могу прийти в себя от радости.
Я так старался, что он вновь понемногу оттаял, морщины на лбу разгладились, губы дрогнули в улыбке; улыбка горчила, но понемногу к нему возвращалось хорошее настроение.
– Знаешь, родной, – сказал я, прикладывая его ладонь к своей щеке, – я, пожалуй, вернусь в клуб и мы продолжим работу, ладно? Будешь у меня под присмотром, это, знаешь ли, не дело, меня нет в клубе каких-то две недели, а ты уже расклеился!
Он взял меня за подбородок, заглянул в глаза, тронул большими пальцами уголки моих губ:
– Джеймс, профессор сказал, ты дал ему наброски статей, он прочел и полагает, что на таком материале ты мог бы сделать себе имя. Просто нужно мое согласие. Что ж, я тебе его даю.
– Оставь свое согласие себе. Я не собираюсь публиковаться и делать на тебе карьеру, мой пингвин, – паясничая, поклялся я Курту. – Грех делать карьеру на пингвинах. А если в твоих гениальных мозгах возникло подозрение, что ты всего лишь пациент и сплю я с тобой ради профилактики, я выбью из тебя всю дурь кулаками.
Он хмыкнул, глядя на меня с нескрываемым ехидством:
– Отличная выйдет статья: «Физическая расправа, как средство излечения паранойи».
Я оседлал его бедра и вдавил плечи в кресло:
– С тобой только так, Мак-Феникс, с тобой расслабляться нельзя. Ты – мой пациент, мой друг, мой любовник, и знаешь, что я тебе скажу? Я в жизни не был так счастлив, веришь?
– Верю! – хрипло засмеялся он и заткнул мне рот.
Уже ночью, когда мы, наконец, угомонились, и Курт уснул на моем плече, я смог спокойно обдумать психологический выпад любимого учителя.
