Он не дал мне отдохнуть, он слышать не хотел об акклиматизации, которой я пытался прикрыть свой суеверный дикарский ужас; не желавший ждать и терять время милорд сразу погнал меня на склон. И выяснилось, к моему великому облегчению, что и мне есть чем заняться в Алиеске, что есть вполне приличные склоны, чуть более крутые, чем я привык, но с таким потрясающим, гостеприимным снежным покровом, с особой текстурой, как назвал эту влажную из-за близости океана поверхность Мак-Феникс, что спуски давались мне легко и приносили радость.
Курт остался мной недоволен. Он обругал последними словами моих учителей (среди которых была и Мериен, о чем я инстинктивно не стал рассказывать), взялся меня переучивать, ставить скольжение, норовил чертить палкой какие-то формулы на снегу, но я переучиваться не хотел, я был счастлив тем, что вспомнил, и он оставил меня в покое, обозвав лентяем и бездарем. А под конец многотрудного предновогоднего дня нанял ратрак, и нас забросили на целину; я не рискнул пока тягаться с «пудрой», но Курт расхохотался над моими глупыми страхами и показал все то, чего так тщетно добивался от меня, и его стремительный полет по первозданно-чистому снегу был похож на танец над пропастью.
– Красавчик! – уважительно протянул парнишка с ратрака. – Ну, наконец-то приехал кто-то из профи. А то с начала сезона тоска голимая! Вот еще распогодится, вертушки запустят! Ну что, ты за ним? Или вниз прокатить?
– Прокатить, – улыбнулся я и честно признал: – Я не настолько крут.
– Дело наживное, – утешил парень, и мы поехали обратно.
В новогоднюю ночь в моем распоряжении был абсолютно счастливый Курт Мак-Феникс. Распогодилось, ему пообещали хели-скиинг; мы сразу отвергли затею с праздничным ужином в кругу себе подобных, поскольку приехали в Алиеску, чтобы побыть вдвоем. Мы ужинали в номере, пили шампанское и целовались под бой часов, а потом, как по заказу, в насмешку над всеми фейерверками мира, в чистом морозном небе зажегся сполох полярного сияния, и я забыл как дышать. Я вообще обо всем забыл; я стоял у окна, заворожено пялясь на эту красоту, и Курт обнимал меня сзади, чуть склонившись, положив подбородок мне на плечо, и я млел от сочетания ослепительно прекрасного свечения перед глазами и дыхания любимого человека, греющего щеку. Этот миг я готов был растянуть на века.
– Как хорошо, – прошептал Мак-Феникс. – Я здесь пятый год, но такой красоты еще не видел. Салют в твою честь, Джеймс Патерсон, как же мне хотелось тебе это показать!
Я нашел в себе силы отвернуться от сияния и поцеловать его в губы.
Эта новогодняя ночь под сполохами во все небо, наша новогодняя ночь с робким навязчивым рефреном: как встретишь Новый год… С кем его встретишь…
Как мне удержаться возле тебя, как удержать, остаться нужным, как понять тебя, Курт Мак-Феникс, со всеми твоими принципами, со всей твоей беспринципностью, со всей изломанной моралью. Наследство мое непростое, мальчик мой обиженный, оскорбленный, что мне сделать, как вывернуться самому, чтобы провести с тобой целый год? Целую жизнь? Я так люблю тебя, но молчу о любви, я не смею, ты мне запретил, и ты должен сам ее увидеть, прочувствовать, ты должен пожелать ее настолько, чтобы каждое утро начинать со слов: «Скажи мне, что любишь, Джеймс, ну пожалуйста!»
Люби меня, Курт Мак-Феникс, люби также страстно, неистово, как делаешь все остальное, люби же меня, как живешь, с полной отдачей, до конца, до предела, до смерти! Господи, не имею иного желания, как не имел в Рождество, любви его прошу, такая малость, Господи, он нужен мне как воздух, как молитва, засыпать, перебирая его волосы и просыпаться рядом, открывать глаза и видеть его счастливую улыбку, и слышать признания в любви, и отвечать на них, и таять от нежности.
Разве эти горы, это сияние – не катарсис для чуткой к прекрасному души? Сколько миль, сколько стран нужно будет пройти, какую провести операцию, чтобы вынуть коварный осколок зеркала, разбитого его мачехой?
Мы не дарили подарков в новогоднюю ночь. Мы были друг для друга лучшим подарком, под этими звездами, пришедшими на смену сиянию, у подножия суровых гор мы отдавались и принимали, и брали, и делили блаженство поровну. И отключились под утро, утомленные до тошноты, не в силах не то что встать и принять душ, не то, что подбросить поленьев в камин, объятья разлепить не в состоянии!
Моя короткая новогодняя ночь…
Мне по душе ленивый режим Алиески, вполне подходит затраханному пингвину вроде меня. Я готов пожать хозяину руку, соглашаясь горячо с основным постулатом: кататься нужно вечером, под озаренным пожарами небом; здесь до одиннадцати утра бессмысленно ломиться на подъемник; все еще спят, утомленные полуночной сказкой.
Все, кроме Курта Мак-Феникса.
Даже в такое утро он не смог остаться рядом со мной в постели. Моими, как обычно, были только ночи. Днем вступали в силу иные соглашения и обретали привлекательность совсем иные удовольствия.
