Вскоре она показалась из-за деревьев, легкая, проворная, она всегда преображалась на лыжах, словно попадала в невесомость и теряла лишний вес. Увидев, что мы обнимаемся, она закантовалась неподалеку и посмотрела с укором:
– Ну что, другого места не нашли? Мудаки! – достав из-за пояса рацию, моя наставница дала отбой спасательным службам. Пока она общалась, объясняя, что все в порядке, Курт не смог устоять: лукаво улыбнувшись, он стал меня целовать, чувственно, страстно, и бедная Бренда смотрела во все глаза на эти показательные выступления. Потом отвернулась.
– Подъем осилите? – голос ее звучал глухо и дрожал.
– Осилим спуск, – ответил за двоих Мак-Феникс, он тоже чуть хрипел, от возбуждения.
– В смысле «спуск»? – изумленно обернулась инструктор.
– Бренда, дорогая, раз уж Джеймс вкусил опасностей фрирайда, давай его тренировать. Какой смысл откладывать?
– Он не готов!
– Готов!
– Нет, не готов! Я его тренер, милорд, и я вам запрещаю!
И они оба уставились на меня, с единодушным требованием поддержки в глупом споре.
«Бренда, Бренда, – с легкой светлой грустью подумал я, – посмотрю я на человека, что сможет запретить Мак-Фениксу что-либо!»
Мне было страшно, действительно страшно, я только что испытал стресс, едва уцелел, мечтал забиться под одеяло и поспать, приняв лекарство, а мне снова предлагалось сыграть в рулетку с судьбой. Но с другой стороны, рассуждая здраво, как врач, я отчетливо видел необходимость второй попытки, потихоньку, под присмотром и контролем, но сейчас, сразу, как гимнастов заставляют снова шагать по канату, с которого они сорвались, и прыгать, и делать сальто, але, доктор Патерсон, вниз по склону, иначе страх завладеет твоим существом, и завтра ты не сделаешь ни шагу. Я молчал, глядя себе под ноги, мысленно осматривая собственное тело, проверяя его готовность к новому старту, болела спина и голова, но в целом было терпимо. Бренда приняла мое молчание за растерянность и ужас, за полное согласие с ее заботой, подъехала, взяла меня за руку и сказала:
– Давай выбираться наверх, Джеймс, придется потрудиться, но в сущности это не сложно.
– Не сложно, Бренда, да, спасибо. Надеюсь, ты справишься без нас?
Я смотрел на Курта, и Курт улыбался мне ободряющей улыбкой; он не сомневался в моем решении, не потому, что оно всегда совпадало с его собственным, потому, что верил в меня, верил в то, что не отступлюсь, не сдамся. Сдавшийся всегда неправ.
– Ты извини, Бренда, но я иду вниз. Мне страшно, но мне надо это закрепить.
Она растеряно посмотрела на меня, с такой мукой, что стало ее жаль, потом тихо спросила:
– А если он предложит тебе прыгнуть с обрыва, ты прыгнешь?
– Нет, – белозубо осклабился Курт. – Не прыгнет, я предлагал.
– Джеймс! – снова воззвала она к потерянному где-то разуму. – Джеймс, я понимаю, ты его любишь, но так нельзя!
Мы обменялись с Куртом краткими взглядами и развернулись к Бренде, Курт с холодным любопытством, граничащим с яростью, я откровенно зло, ибо кто ее тянул за язык с дурацкими выводами. Оба мы были страшно, по-английски недовольны столь бесцеремонным вмешательством в нашу личную жизнь, прикосновением к вопросу, которого сами боялись коснуться, и бедная Бренда прочла это в наших глазах, и вскинула руки в попытке заслониться, и сразу согласилась со всеми безумными планами.
Я сумел спуститься с горы по лесной целине, ничего себе не сломав. Сначала медленно, следуя за Куртом, слушаясь его советов, потом чуть быстрее. Я упал всего два раза, натыкаясь на неровности лесного рельефа, на какие-то глупые корни или кусты, но Курт заверил, что во мне разовьется нужное чувство «местности». Обязательно. На мой вкус, в итоге у меня получилось неплохо, имело смысл немного собой погордиться.
Когда Бренда, смирившаяся, но по-прежнему недовольная, покинула нас, спеша отчитаться перед спасательной службой, Курт спросил, задумчиво глядя ей вслед:
– Ты сказал ей, что любишь меня, Патерсон?
– Я сказал ей, что ты мой любовник, Мак-Феникс.
Курт хмыкнул и повернулся ко мне:
– Как я ошибся в ней, а, Джеймс? Казалось, взрослый человек без заморочек и иллюзий, и вот сюрприз. Такая романтичная девочка!
Больше мы о любви не говорили.
Наш новогодний отпуск подошел к концу катастрофически быстро, но я все-таки слетал с Куртом наверх, едва на пару часов открыли небо, на сравнительно простую трассу, и прошел ее бок обок с Мак-Фениксом. Только оказавшись там, под самым солнцем, капризным и по-зимнему неприветливым, на снежной ослепительной целине, утопая лыжами в пушистом ковре, я понял, что фрирайд – наркотик, и меня будет тянуть сюда снова и снова, и целый год я буду ждать с маниакальной дрожью, и питаться воспоминаниями, и мечтать, мечтать о дикой, свежей пудре Чугача.
