Не смейся, мой добрый читатель, я был искренне счастлив, отыскав в другой лавчонке у седого как лунь букиниста «Толкование сновидений» 1900 года на немецком, которым Курт владел в совершенстве; книга обошлась мне недешево, если верить хозяину лавки, томик входил в число первых двадцати экземпляров, но был без переплета и с многочисленными пометками на полях, что резко снижало заоблачную цену в глазах знатоков. Что до меня, то эти-то пометки и делали том уникальным, ругательные выпады безвестного психиатра, едва ли не матерно спорившего с Фрейдом и рисовавшим на него карикатуры, придавали изданию особую прелесть. Я отдал раритет в переплет, заказав дорогую кожу с блинтовым тиснением и медными оковками по углам, получилось солидно, весомо, хорошая добротная стилизация; я провел немало занятных минут, пытаясь со словарем перевести виртуозную брань коллеги по профессии, а теперь надеялся, что Курт, вполне искренне заинтересовавшийся психологией, оценит мое подношение.
Он принял книгу с веселым недоумением, с каким часто принимал мои подарки, точно радовался знаку, но не знал, что с ним делать, прочел дарственную надпись, которой я побаловал пингвина, пролистал пару глав и внезапно замер, с отвисшей челюстью читая благородный мат прошлого века. Потом принялся истерически ржать, сквозь смех переводить вслух, отчего я тоже стал смеяться, все-таки мой бездарный коллега не стеснялся в выражении праведного гнева, и через пять минут мы сидели, склонившись над книгой, и тихонько подвывали от восторга, Курт переводил то Фрейда, то оппонента, и вдоволь начитавшись смелых текстов, мы принялись воплощать в жизнь свои подавленные сексуальные стремления.
Потом Курт предложил погулять. С улицы все еще доносились радостные крики, взрывы фейерверков, песни, шум, Лондон отказывался затихать, а легкий пушистый снег, поваливший вдруг из нависших туч, усилил ощущение сказки, заставив многих горожан выйти на улицу и петь рождественские гимны.
Собрались и мы. Пешком прошлись по Пиккадилли, среди огней и веселья, заглянули в кафе «Рояль», вспоминая свой первый совместный ужин, дошли до Трафальгарской площади, оттуда двинулись к реке, к Парламенту.
Снег падал медленными крупными хлопьями, зависавшими в свете ночных фонарей; мы ловили снежинки губами, запрокинув головы, и сцеловывали их с волос, со щек, мы никуда не торопились, мы слушали ликующий город и медленно, как снег, шагали по набережной, держась за руки. У нас впереди была вся ночь, рождественская ночь, а дальше, руку протянуть, – ночь новогодняя, за которой ждала нас целая жизнь, и эту жизнь можно и нужно было пройти также, не торопясь, рука в руке.
– Ты хочешь этого, Курт?
– Хочу. Но я не знаю, что для этого сделать.
– Просто будь со мной. Всегда. Пожалуйста, милорд.
Мне хотелось еще погулять, но Мак-Феникс вдруг заторопился домой.
Обратно он шел быстро, резко оборвав разговоры по душам, почти волоча меня за руку; впрочем, я вспомнил нашу швейцарскую эскападу, эту скачку в горах, начавшуюся с краткого сигнала мобильного телефона, подумал грешным делом, что был вызов из клуба, и перестал сопротивляться, с беспокойством поглядывая на Курта и мечтая лично кастрировать гада, посмевшего испортить такую ночь! Но, добравшись до Трафальгара, вновь окунувшись в толпу горожан с британскими флагами, хлопушками, конфетти, Мак-Феникс замедлил шаг, выпустил мою ладонь, затекшую в его захвате, и едва заметно перевел дыхание. Тогда я резко оглянулся и заметил какую-то тень, метнувшуюся прочь от моего взгляда; я подумал, что убийца вышел на мой след, и, воспользовавшись свободой, нырнул было в толпу, но Курт удержал, стиснул в объятьях и прошептал:
– Тихо, не трепыхайся. И без тебя желающих хватает!
Я чуть расслабился и проследил за рукой: новые тени скользили сквозь толпу, тени, в которых смутно, по отточенным, скупым движениям угадывались бойцы из охранного агентства «Крылья Феникса».
– Они возьмут его?
– Нет. Просто заставят уйти.
– Почему ты не расскажешь Слайту?
– Джеймс, у меня нет доказательств, пойми ты это, одна логика. Ну, хочешь, я прикажу его убрать, в конце концов, потому что арестовать его можно, только взяв с поличным.
– Используй меня в качестве приманки, слышишь, Мак-Феникс?
Он не ответил, только сверкнул сталью во взгляде и пошел домой, руки в карманах, нахохлившись и бурча под нос отборные немецкие ругательства из подаренной книги. Что мне оставалось? Я оглянулся, не нашел ни убийцы, ни гробовщиков, догнал Мак-Феникса и пошел рядом, норовя толкнуть плечом в плечо.
– Ну, Курт! Давай не будем портить праздник!
– Ну что ж ты за придурок!
Дома он оттаял и поддался мне, моим ласкам, моим словам, моему желанию, но целуя меня, раздевая, сжимая с хриплыми стонами, шептал, что не отдаст, никому меня не отдаст, нужно будет, сам убьет, но я принадлежу ему, и в жизни, и в смерти. Что он сотрет в порошок любого, кто прикоснется ко мне, кто посмеет посягнуть на его собственность.
***
