Покидая Аляску, поднимаясь в воздух, оставляя за спиной Сиэтл, я понимал, что недоговорил с Чугачом, что нас прервали на полуслове, на самом интригующем моменте, что я должен вернуться и он будет ждать, искрясь жемчужным снегом днем и северным сиянием ночью. На карте мира появилась еще одна точка, где я был безудержно, пугающе счастлив, и я до сих пор благодарен Аляске за сотворенное волшебство.
Перед отъездом я написал по электронной почте Хейру; я, собственно, вступил с ним в переписку сразу после того, как Курт взломал досье ФБР, делясь опытом работы и получая взамен дельные советы. В письме я смоделировал ситуацию, искажая, утрируя факты, я сгустил краски до предела с очевидной целью: получить совет специалиста в условиях, близких к критическим, а потом откатиться своим умом до исходной точки, до реальности. Я очень надеялся на положительный ответ. Я рассчитывал сражаться за свою любовь до последней капли крови, до смертного вздоха. После Алиески я начал верить в любые чудеса.
В своем мобильнике я увозил номер Бренды. Номер, по которому ни разу не позвонил.
***
Едва вернувшись в Лондон, мы сели в машину гробовщиков, отзвонили Дону о прибытии и поехали в Стоун-хаус. Отчего Мак-Феникса потянуло к морю? Было ли в этом стремление продлить наше уединение, побыть еще немного, хотя бы день – но вдвоем? Мне хотелось в это верить, мне хотелось провести еще день на природе, прежде чем вернуться к повседневным делам, в тишине, в рокоте прибоя вспомнить Алиеску; к тому же я соскучился по дому и радовался возвращению, как щенок, но сразу по приезду Курт заперся в библиотеке с Тимом, и я не смел мешать военному совету.
Обедали мы вместе и вечером играли в шахматы, и вместе легли, но позже, проснувшись среди ночи от холода, я не обнаружил рядом Мак-Феникса. Судя по теплу простыней, он ушел недавно; я подождал пять минут, полагая, что он отлучился в уборную, и можно будет сграбастать блудного пингвина, притянуть на место и согреться о его горячее тело, но он не возвращался. С протяжным стоном, все еще дурной после краткого сна, я натянул брюки и спустился в гостиную, но его там не было, его вообще нигде в доме не было, ни на кухне, ни в ванной, ни в библиотеке. Повинуясь скорее чутью, чем здравому рассудку, я проверил входную дверь: она оказалась не заперта. Матерясь на все лады, я спешно натянул свитер, укутался в пальто и шарф, нашел на кухне фонарь.
На улице было морозно, бесснежно и ветрено; я осветил фонарем фасад дома, надеясь, что он курит где-нибудь поблизости, но луч напрасно резал темноту в поисках цели. Я позвал милорда по имени, но голос потерялся в шуме ветра; самым разумным было вернуться в дом за Тимом, но я решил, что успею. Я подумал о скальной защитной гряде, потом передернул плечами и, вновь ведомый инстинктом, спешно пошел, почти побежал к заливу.
Он был там, серая тень на фоне черного моря, едва освещенная луной. Стоял и курил, и злобные волны, обычно обходившие пляж стороной, обдавали его мириадами брызг, и пенный наползающий след лизал подошвы его ботинок.
Я замер, с тревогой изучая лорда. Вся его фигура была олицетворением отчаяния; мне сделалось страшно, всерьез страшно, как не было уже целый месяц; я снова позвал его, он не расслышал за рокотом волн, тогда я спустился вниз, подошел и обнял его со спины. Он не удивился, не рассердился, только вцепился в мою руку и, откинув голову, прижался своей ледяной щекой к моей горячей.
– Слишком мало времени… – разобрал я негромкое бормотание. – Так мало. Все хорошее кончается быстро. Но за что, Джеймс? За что?
Я резко развернул его к себе и спросил в упор, глядя в погасшие, равнодушные глаза:
– Что ты задумал, Курт? Что? Разбежаться решил? Теперь?!
– Джеймс, – прошептал он, я скорее прочел по губам, чем услышал, – понимаешь, мы…
– Не понимаю! – заорал я. – Не понимаю, Курт! После Рождества, после Аляски! Да ты спятил совсем, придурок, да что случилось-то?
– Сам придурок! – неожиданно злобно заорал, точно очнулся Курт. – Я как-то не понял: куда разбежаться? В смысле, нам разбежаться? Я тебя придушу с такими мыслями, Патерсон, и труп сброшу в море! Бросить меня захотел, урод, решил, что нормальная жизнь дороже? Это Бренда тебе промыла мозги напоследок?
Я не нашелся, что ответить на этот поток обвинений, я только ждал, когда вспышка иссякнет и подключится разум. Ждал, смутно надеясь, что он опомнится, уберет ручищи с моего горла и перестанет меня трясти. Что не успеет меня убить. Курт пришел в себя почти сразу, разжал пальцы, с силой ударил ладонью ко лбу и задышал по моей методике, пытаясь успокоиться. Когда у него получилось, я обнял его, гладя мокрые спутанные волосы:
– Да что с тобой?
– Ты, правда, хочешь уйти?
– Нет, я хочу остаться с тобой. Мне хорошо с тобой, Курт, ну что случилось?
– Да так, – вздохнул он, обнимая меня в ответ, – не спится. Идем домой?
