Тим Питерс стоял на коленях перед диваном и прижимал к себе голову Курта, обнимал его, гладил по волосам, уверенно, привычно, и что-то показывал на пальцах, и целовал в висок, а Курт, расслабленный, успокоенный, улыбался в его руках и тоже что-то говорил, так быстро, взахлеб, неразборчиво, как могут только подростки, едва отошедшие от стресса. Потом Тим нагнулся и поцеловал его в губы, легко, бережно, и снова отвел от лица упрямую прядь, мешавшую смотреть в глаза.
Я все-таки зажмурился и сделал шаг назад, стараясь ступать как можно тише, но Тим тотчас обернулся, и выражение безграничной любви не успело слететь с его лица. Он посмотрел на меня в упор, дернул верхней губой и вновь склонился над Куртом, заслоняя его, прикрывая собой, защищая – от меня и от связанных со мною обид и разочарований.
Я молча вышел из гостиной и поднялся к себе в спальню, бесцельно перебрал какие-то вещи, перелистал одолженную Тимом книгу, очередной старинный фолиант, нервно закурил и попытался думать. Перед глазами стояла подсмотренная сцена, от которой сердце разрывалось на куски, но которая так хорошо вязалась с диким состоянием Мак-Феникса на пляже. Тим признался в любви, думал я, и конечно, он выбрал Тима и прикидывал, как рассказать об этом мне. Просто он собственник, каких поискать, и едва я сам заикнулся о разрыве, получил от него по полной программе, но вот он снова увидел Тима и…
– Теперь я должен спрашивать, что с тобой? – тихий голос Курта заставил меня вздрогнуть.
Я увидел его отражение в оконном стекле и вжал голову в плечи в ожидании приговора. Курт молчал, и тогда, не в силах терпеть эту пытку, заговорил я сам:
– Если нужно, я уеду, Курт. Правда…
– Ты все-таки хочешь уехать?
И хотя еще миг назад я мечтал о побеге из Стоун-хауса, теперь застыл от ужаса, пытаясь представить жизнь без Мак-Феникса. Но, собрав волю в кулак, заставил себя продолжить:
– Если ты хочешь, я уеду. Совсем, в Америку, в Канаду, в Австралию, куда скажешь, Курт, я не хочу быть обузой, помехой, я просто исчезну из твоей жизни, ты хочешь этого, Курт?
– Нет, – он произнес это спокойно и уверенно, отчего отпустило сердце, и я смог, наконец, сглотнуть подступивший к горлу ком. – Ты не мешаешь мне, Патерсон, что на тебя нашло?
Мы помолчали, потом он продолжил со свойственной ему беспощадной прямотой:
– Возможно, нам и стоило бы, как ты выразился, разбежаться; подумай, Джеймс, если ты решишь уйти сейчас, будет не так уж больно для нас обоих.
Я оперся о подоконник, чтобы не упасть, и помотал головой:
– Я сейчас ничего не решаю, Мак-Феникс. Я хочу, чтобы ты мне сказал: уходи, Джеймс Патерсон, ты мне больше не нужен! Что, смелости недостает?
– Смелости, в отличие от твоей, хватает, – также спокойно заверил Курт. – Изволь. Останься, Джеймс Патерсон, ты мне нужен, я не хочу, чтобы ты уходил. Что теперь?
– Я тоже не хочу уходить, не хочу тебя терять, Мак-Феникс, – прошептал я, едва сдерживая себя. – Просто ты и Тим… Я, правда, не хочу вам мешать…
Курт вздохнул, скорее с облегчением, чем с досадой, подошел, обнял меня, скрестив руки на моем животе, поцеловал в шею:
– Ай-ай! – прошептал он с улыбкой. – Как нехорошо подглядывать, любезный мой лекарь. Ревность глупа, ты забыл?
– Ты был близок с ним?
– В смысле, трахался? Нет.
– Курт!
– Ну что «Курт»? Я трахаю далеко не все, что движется.
– Он целовал тебя!
– Джеймс, что за детский лепет! Ну, целовал, хотел сделать приятное. Не на пальцах же объяснять привязанность. Тим – мой друг. И, кстати, натурал.
– Я тоже был натуралом, – горько усмехнулся я, – вполне нормальным парнем, жениться собирался. До встречи с тобой.
– И тут явился я, гордый демон ночи, – хмыкнул Курт, – и изменил саму твою природу. Джеймс, ты определенно впадаешь в детство.
Я чуть расслабился и повернулся в руках Курта, уткнулся лбом в его плечо. Шмыгнул носом:
– Что, все было так плохо? Сплошные признаки латентности?
– Вот тебе маленький пример. Роб Харли долго не оставлял попыток совратить Тима Питерса. А Роб Харли фанат своего дела, искренний любитель открывать людям глаза. Он дважды нарывался на драку, получал по морде, но и при столь близком, возбуждающем контакте у Тима на него не вставало. Ну а теперь, мой милый, вспомни нас.
Я вспомнил и рассмеялся. И еще крепче обнял Курта.
– Ты прости меня, родной, – неожиданно для себя решился я. – Я такая свинья, что впору повеситься.
– О чем ты?
Я попытался объяснить, сумбурно, сбивчиво, про его аварию, про Мериен, про Канаду; он щурился, пытаясь вникнуть, но по тому, как посветлело его лицо, я видел: он понимает и принимает мои извинения.
– Глупый пингвиненок, – сказал он, когда я выдохся и замолчал. – Ну что же ты сегодня как маленький? Я ведь сам прошел через такое, и рядом не оказалось друга, на чье плечо хотелось опереться. Пришлось справляться самому, и что из этого вышло?
Я поднял глаза и увидел Тима, стоявшего в дверях. Тим слушал с искренним интересом и грустно улыбнулся, поймав мой взгляд. Покачал головой, махнул на нас рукой и осторожно прикрыл дверь в спальню.
