Тогда я осмелел и поцеловал своего пингвина. Он мне ответил, но счел долгом прошептать во время краткой паузы:
– Ты только не заводись, Тим строго-настрого запретил нам заниматься сексом. Ну, сейчас. Сказал, я должен спать, а не трахаться.
– Раз должен, будешь спать, – прошептал я в ответ. – И ты пообещаешь, что постараешься спать дольше, чем обычно, тебе прописан сон, Мак-Феникс, а ты от силы набираешь три часа. Будешь просыпаться со мной, готовься к испытаниям.
– Джеймс! – почти умоляюще протянул милорд.
– Я постараюсь вставать пораньше, но я хочу, открыв глаза, увидеть тебя рядом. Обнять и полежать спокойно на твоем плече. Пожалуйста, Курт!
– Хорошо, – согласился он с легкой улыбкой. – Раз так, будет, как прикажешь.
Мы засыпали, когда в моей голове неожиданно родились строчки песни, вновь полоснувшие по несчастному сердцу. Новый спазм сжал мне горло, и я прошептал, чтоб хоть как-то справиться с приступом:
– Нет времени для нас… Нет места для нас…
– Все хорошее заканчивается слишком быстро, – грустно согласился Курт.
There’s no time for us,
There’s no place for us.
What is this thing that builds our dreams,
Yet slips away from us?
Нет места… нет времени… Нет ни единого шанса…
Наутро мы поехали в клуб, и жизнь вошла в свою колею, но горечь, испытанная в эту ночь, и ревность, родившаяся в эту ночь, оставались со мной, несмотря на все усилия. Курт стал словно чуть дальше, словно сделал шаг назад и продолжал пятиться, незаметно, потихоньку, он будто понял, наконец, в какую зависимость попал, как далеко зашел в своем иррациональном стремлении обрести дом и семью. Мне казалось, в этом ему помогли, я даже знал, кто осмелился ему «помочь», подсказать решение проблемы. А может, он сам отчаялся отыскать достойный выход, отчаялся дождаться какого-то нужного только ему развития отношений?
Было и другое. Врачи предписали ему жизнь в горах. Он обдумывал варианты.
Партия перешла в эндшпиль.
***
К середине января я понял, что дело совсем плохо: Курт стал серьезен и задумчив даже в Стоун-хаусе, все чаще уединялся с Тимом, и я ничего не мог поделать с отчаянной ревностью, с безумным желанием ворваться к ним и уличить в обмане, в измене, я сдерживался и страдал, но Курт не замечал моих терзаний. Лорд был не то чтобы подавлен, просто сосредоточен на некой неведомой мне цели, а наши с ним ночи стали яростными, страстными, жадными настолько, что невольно рождали страшное слово «напоследок». Он словно пытался надышаться перед смертью, натрахаться перед разлукой, но кто кого должен был оставить и по какой причине, я не мог понять.
Я пытался говорить с ним, пытался выяснить причины этого странного внутреннего напряжения, готовности к битве, этого звона натянутой до предела, готовой порваться струны; я вываживал его, словно хитрую форель, то отпуская, то прибирая лесу, потихоньку тащил на берег чередой наводящих вопросов, но он все равно срывался с крючка; я ездил в клуб, якобы работать, но на самом деле исподволь выведывать у Харли и Веллиртона возможные планы милорда или причины его дурного настроения.
Но вырвать у друзей и собутыльников клочок столь нужной информации не удалось. Велли пожимал плечами, Харли смотрел со странным выражением, сильно походившим на сочувствие, и в целом, глядя на них, складывалось впечатление, что мне умело дурят голову. Причем заранее сговорившись и получив инструкции от Курта.
Дон тоже молчал как рыба, лишь поглядывал со значительной мольбой, за которую его хотелось стукнуть чем-нибудь тяжелым и корявым. И вышибить всю дурь невмешательства из гениальных мозгов математика.
На фоне общей нервозной недоверчивости я выучился лгать Мак-Фениксу. Я и раньше не говорил ему всей правды, а теперь от собственного лицемерия сводило челюсти. Я так старательно делал вид, что все в порядке, в норме вещей, что и сам частенько начинал в это верить; я притворялся, что счастлив, что ничем не встревожен, напротив, все хорошо, как никогда, и мы вместе, мы идеальная пара, и нет никаких причин даже думать о разрыве. Я притворялся в клубе, стал притворяться и дома, улыбаясь до того фальшиво, что удивлялся самому себе.
Я так надеялся своим лицемерием перетерпеть, отогнать беду, надеялся вызвать на откровенность своих былых товарищей, я был как белка в колесе, бежал из последних сил, не мог не бежать, хотя понимал, что исхода нет, и от судьбы мне не уйти.
Я ждал информации, оружия, пригодного для борьбы, и я его дождался.
Первым прокололся Роберт Харли. Не напрямую, косвенно, я даже не уверен в собственной оценке ситуации, но она слишком смахивала на завуалированную угрозу, шантаж, предупреждение Курту, и я не мог проигнорировать данный вариант.
