– Зато у тебя братик, готовый на все! – устав оправдываться, ляпнул я. – О, Габриель!
– Заткнись, ты же видишь, он болен. Да и речь сейчас не о нем.
– О моей любви к тебе? А помнишь, как Бренда меня спалила? На Алиеске? Она же видела, все видели, один ты не замечал, почему ты этого не замечал, Мак-Феникс? Я каждую ночь тебе шептал, что люблю, только тебя, единственного на свете, почему ты боялся услышать, боялся разглядеть? Обжегся один раз и сдался?
– Я помню, как Бренда сказала, что ты меня любишь, и ждал, правда, ждал, что ты скажешь сам, и все повторял про себя ее дурацкие слова, а потом прочел твое письмо, сразу после Алиески, и это было хуже, чем с Мериен Страйт, ты же нокаутировал меня, Джеймс!
– Вот не учили тебя в детстве, что нельзя читать чужие письма, да, любовь моя? Моим объятьям, моим губам не поверил, а в придуманную ситуацию – как в заповеди Господни!
– Ты нелогичнее Харли, придурок, как тебе поверить? Ладно, оставим. Скажи еще раз!
– Любимый! Счастье мое, любовь моя, свет мой единственный!
– Еще!
– Я люблю тебя, Курт Мак-Феникс, ты лучшее, что было и будет в моей жизни, ты придурочный пингвин, но я тебя люблю!
– Джеймс!
Он откинул в сторону покрывало, опрокинул меня на лопатки и принялся целовать, как одержимый, все мое тело, шею, руки, сведенный судорогой живот и член, напряженный, пульсирующий от притока крови, кожу бедер; он словно сожрать меня хотел целиком, вместе с моей любовью, а она выплескивалась из меня потоком бессвязных признаний, бесстыдных просьб, и Курт поплыл, окончательно свихнувшись, он вставил мне без всякой подготовки, без презерватива и смазки, о которой редко забывал. Я глухо вскрикнул и обхватил его ногами, впуская глубже, до предела, я ощущал его всей кожей, так, словно сливался с ним, словно внутри меня происходил процесс диффузии, и наша плоть становилась общей, мы делались единым целым, грозным многоруким, многоногим божеством. Мы взорвались одновременно, и я почувствовал в себе его семя, внутри меня пульсировал его содрогающийся член, и это было как ожог, как удар молнии, я впился в его спину ногтями и извивался, изгибался, невольно насаживался плотнее, чтобы продлить, чтобы впитать, чтобы оставить его в себе навеки…
– Любимый! – тихо, одними губами простонал я, разжимая пальцы с окровавленными ногтями.
Он вышел из меня и упал рядом без сил. Я сумел приподняться на предплечье, голова моя кружилась, тело сотрясала дрожь, но я сосредоточился на Курте и едва не расплакался от облегчения: таким ясным и удовлетворенным, таким счастливым было его лицо. Таким свободным от прошлого.
Мак-Феникс приоткрыл глаза и прошептал:
– Скажи еще!
Опомнились мы через три часа, одуревшие друг от друга, пьяные от счастья, мы едва двигались и, наверное, наплевав на все, уснули бы в фамильном музее, но мысль о Тиме вывела меня из транса:
– Курт, там Тим, наверное, окоченел, сторожа наши игры!
Мак-Феникс хмыкнул:
– Думаю, Гордон позаботился о его комфорте. Твой лакей питает искреннюю слабость к Тиму.
– А Питерс – гордый натурал, но Гордону дает по блату отсосать! Или сам сосет?
– Не ерничай, у каждого свои заморочки. Имеет право человек на комплексы?
– Какие комплексы у Тима?!
– Наверное, смешные, если разобраться. Самураю нужен мальчик, так прописано в Бусидо, а Питерс мальчика не хочет, и значит, извращенец. Что ты смеешься, дуралей? Он над собой работает, старается, стремится к совершенству!
– Мак-Феникс, в твоем окружении все извращенцы?
– Включая тебя, – легко согласился милорд. – Впрочем, ты еще не видел Анну. Как ты, пингвин, идти сможешь?
– Я сейчас, наверное, летать смогу, хоть и пингвин. Пора перебираться?
– Пора. Попробуем поспать. Надеюсь, верный Мак-Ботт еще держит ванну согретой.
– Мак-Феникс, ты садист, но я тебя обожаю! Неужели у нас будет теплая ванна? Ты потрешь мне спинку, Мак-Феникс?
– Я потру тебе все, что хочешь!
Мы растолкали спящего под дверью на матрасе, под пуховым одеялом Питерса, и он, зевая, поплелся с нами. Потом в гостиной мы разбудили Гордона, и он, бурча под нос, отправился прибираться в музее. Мак-Ботт, как истый камердинер, не позволил себе уснуть без дозволения милорда и действительно держал ванну в состоянии полной готовности, с беспощадной щедростью расходуя воду, и блаженное тепло, в которое мы забрались с милордом на пару, было наградой за тяжкие труды.
Впрочем, наградой мне было лицо Курта, умиротворенное, живое. Теплое. И сталь в его глазах сменилась мягким серебром, оно светилось изнутри, сверкало драгоценной искрой, и я не чувствовал льдинки в сердце, какая льдинка! Я клал ему руку на грудь, и сердце лорда колотилось как сумасшедшее. И все потому, что я его любил.
Отмывшись, я почувствовал себя бодрее, и почти сразу пришел зверский голод, такой, что я с беспокойством спросил Мак-Феникса, где в этом замке можно пожрать.
– В малой гостиной обычно оставляли бисквиты и шерри, – неуверенно сказал Мак-Феникс, отжимая свою роскошную гриву. – Это на нашем этаже, налево по коридору. Но лучше дождись Гордона, носиться с фонарем по замку я не буду.
