– Говоришь, натурал? – ядовито заинтересовался я.
– Подумаешь, отсосали человеку! – буркнул Курт, возглавляя нашу процессию.
Мы шли какими-то узкими коридорами и переходами, в оставленной нами гостиной Тим прихватил пяток поленьев для камина, и я был ему благодарен: сам я не подумал, что в нежилых помещениях замка сейчас зверский холод!
Я не знал, что надеялся увидеть, никогда не пытался облечь свои ожидания в какой-то определенный зрительный образ, смутно рисовались только пыль и паутина, упомянутые Мак-Фениксом, и еще я откуда-то знал, что там были стулья и кровать. Где-то же занималась любовью герцогиня!
Когда Тим зажег свет и занялся камином, я, стуча зубами, с любопытством огляделся. Но от заброшенной комнаты, где нашли избитого до полусмерти мальчишку, мало что осталось. Все было чистое, отреставрированное, заново выкрашенное и позолоченное, вполне приличная, просторная спальня, роскошно обставленная, призванная поражать воображение туристов. Табличка у кровати с балдахином гласила, что здесь с такого-то по такой-то период жила Мария Стюарт, давалась неизменная историческая справка, портрет прекрасной королевы, павшей жертвой интриг и собственных страстей. Курт подошел, обнял меня сзади и привычно положил подбородок на плечо:
– Смотри, Джеймс, вон в том углу меня нашли.
Его слегка трясло, но не от холода, я это чувствовал и гладил его руку, и шептал нежный бред; воспоминание до сих пор было болезненным, стыд, уязвленная гордость душили его, требовали кровавого отмщения, но я пытался смягчить его боль своими поцелуями.
– Ну что ты, хороший мой, что ты… Все в прошлом, забудь, прости… Иди ко мне!
Тим справился с камином, – в ведре обнаружился запас угля, – и стало гораздо теплее; застелив роскошную кровать покрывалом, нагретым у огня, охранник дружески подмигнул нам и вышел в коридор. Курт швырнул ему вслед меховую накидку с кресла и замер у огня, ссутулив плечи.
Ему было тяжело. Очень. Так ощутимо, что я, до того вновь занятый своими проблемами, понял: добровольно он сюда не вошел бы под страхом расстрела. Я поднял его безвольную кисть и, кратко прижавшись губами, положил себе на талию; я взял в ладони его усталое, разом осунувшееся лицо и всмотрелся в его глаза, как в зеркало, ловя в них отблеск чувства, о котором мечтал. Но в убийственной стали этих холодных глаз отражалась лишь давняя обида и отголоски детской бессильной ярости, ищущей выхода до сих пор.
Когда я поцеловал его, губы Курта были сухи, но холодны, он не мог справиться с собой, и я испугался, что совершил ошибку, что ничего не выйдет, станет только хуже. Мак-Феникс уловил мой страх и сделал попытку улыбнуться:
– Просто подожди. Дай мне освоиться.
– Все хорошо, родной, мы ведь никуда не торопимся! И не ставим целью непременно потрахаться в музее. Просто посиди здесь со мной. И, если сможешь, расскажи…
– Что? – подавленно прошептал он, я впервые видел его в таком состоянии.
– Все, что захочешь. Раздели со мной свою боль, как до этого делил радости, ведь я твой парень!
Курт отпустил меня и с силой провел по лицу ладонями до боли знакомым жестом-маячком.
– Теплее стало, правда? – тихо спросил он, выуживая из кармана портсигар.
Еще один ритуал, помогающий оттянуть время и собраться с мыслями: медленно вставить сигарету в серебряный мундштук, достать щипцами уголек из камина, медленно прикурить. Глубокая неторопливая затяжка. Струя дыма, выпущенная в потолок, первый пепел, щелчком сброшенный на каминную решетку, горькая складка у тонких губ.
– Хочешь, мы уйдем отсюда? – еще тише спросил я.
– Не хочу! – отрезал он. – Ты ведь не для этого тащил меня сюда?
– Курт!
Он молча докурил сигарету, убрал мундштук в футляр. Стянул через голову свитер (с непременным лейблом «Burlington», гордостью семьи!), ослабил галстук, надетый исключительно по случаю возвращения блудного сына. Посмотрел на меня долгим взглядом. Ритм дыхания был четким, жестким, я снова испугался, слушая, как он дышит, а потом Курт шумно выдохнул и задержал дыхание. Еще один вдох, выдох, мягче, тише, и я сам затих, осознав, что ему удалось расслабиться. Что я победил.
– Все. Теперь все, не бойся. Иди сюда, – с легкой улыбкой он протянул ко мне руки и отступил к кровати. – Иди, любопытный пингвин, непутевое мое наказание.
– А говорил, что я твоя награда! – поддел я, расстегивая рубашку и ремень на джинсах.
Курт тихонько рассмеялся:
– Похотливая, ненасытная птица! Чего же ты больше хочешь: трахаться или душу мою препарировать?
Я думал лишь миг, но ответ был правильным:
– Трахаться! Вставить тебе так, чтобы выбить из башки дурацкие обиды! Чтобы стать для тебя призраком, в которого ты был влюблен, хотя бы на ночь!
Ехидно улыбаясь, Курт снял рубашку и сел на покрывало:
– По крайней мере, честно. Иди, я покажу тебе, как это было. Я расскажу, о чем я грезил долгие годы без тебя.
Моя рубашка едва не упала в камин, мои джинсы, торопливо сдернутые с бедер, отправились следом. Белье я перестал носить, едва узнал про свои «шотландские корни».
– Какой же ты красивый, Джеймс Патерсон. Психиатр, а сводишь меня с ума. Тебе не стыдно?
