— Будь у вас что-то против меня, разговор состоялся бы в другом месте и в другом обществе. Или это предупреждение? Император ненавидит меня, я знаю, отлично знаю! И если он хочет меня уничтожить, я приму свою судьбу со смирением и покорностью! Вам же ничего не стоит создать доказательства того, что монстра сделал я!
Кеймрон поморщился. Слова были пропитаны фальшью настолько, что ей можно было захлебнуться.
— Императору есть, за что вас ненавидеть. Ваши опыты были бесчеловечны.
— Но все в них участвовали добровольно, — зевнул граф, мигом успокоившись. — Я никого не заставлял. А делать что-либо с согласия людей не запрещено.
— И только поэтому вы избежали виселицы.
Глаза графа загорелись, как раскаленные угли.
— Пошел вон!
— Уйду, когда ответите на мой вопрос.
Руки мужчины тряслись — Кеймрон выводил его из себя своим хладнокровием. Граф сжал руки за спиной, выпрямился и, прищурившись, ответил:
— Я ничего не знаю об этом, никогда не слышал о подобных монстрах. Единственный монстр, которого я видел, стоит передо мной.
Кеймрон развернулся, чтобы уйти. Под ногу ему попал ярко-желтый лист, и на нем остался тусклый отпечаток подошвы.
Слуга вывел его из дома. Кеймрон опять прошел через небольшой сад, и острые ветви кустов царапали чешую, скреблись по ней. Он сел в автомобиль, завел двигатель, тронулся — все на рефлексах. Так же механически он выехал на дорогу к городу, и только спустя время очнулся.
Пыльная, полная рытвинами и ухабами сельская дорога, извиваясь, бежала между печальными черно-коричневыми полями. Кеймрон съехал ближе к краю и остановил автомобиль, вышел из него. Ледяной ветер обнял, подбросил волосы, и он достал из кармана шнурок, завязал их. Свинцово-сизые тучи, тяжелые, низкие настолько, что, казалось, они вот-вот своими брюхами должны сесть на вершины деревьев, затягивали небо. Его голубая, нетронутая высота осталась только над самим Кеймроном, и он смотрел в нее, как в колодец.
Шея быстро затекла, и он опустил голову. С одной стороны вдалеке синели на холме вековые ели, с другой — жались друг к другу деревца, на которых еще трепетали последние грязно-бурые листья. Чахлые желтые остатки трав склонились к земле, покрыли ее, затянули дырявым покрывалом, и в них падали с неба хищные птицы за добычей. Где-то на горизонте над слепившимися в черную точку домами поднимались тонкие струйки дыма.
Осень готовилась уступить свои права зиме, и вся природа засыпала, затихала, замирала, предчувствуя скорые холода.
«До чего же мерзкий старик», — подумалось Кеймрону, и он невольно коснулся правой руки. Проклятой руки. Чешуйки были горячее кожи, и он быстро надел перчатку.
Кеймрон не брался утверждать, что семья считала его монстром — он сам тяготился оставшимися изменениями, и, возможно, родители хотели сделать как лучше, когда предложили ему посетить дом графа Нойтарга.
— Его семья исстари занимается исследованиями, связанными с магией. Если кто и может помочь, то только он, — сказала Кеймрону его хрупкая, миниатюрная мать и обняла.
Тогда Кеймрону было всего двадцать лет, и он не умел скрывать эмоции. Граф, как только его увидел, сразу все понял и совершенно правильно выбрал слова, которые смирили Кеймрона.
— Вы понимаете, ваш случай уникальный. Вас нужно изучать. А это зачастую неприятный, очень неприятный процесс. Но он нужен, вы обязаны пройти через это, если хотите вернуть себе человеческий облик, — уговаривал тихим голосом граф, сидевший в кресле с витыми ногами.
Его руки были сложены на впалой груди, сверкал перстень на пальце, а черные глаза-угли впились в Кеймрона, и он покорился им, подчинился, склонил голову и отдал себя на растерзание.
Три месяца после выпуска из академии, пока оформлялись все бумаги, пока решалось, кто и куда из выпускников отправится работать, он провел в доме сумасшедшего исследователя.
Его изучали, как какое-то насекомое, — и относились подобным образом, словно он не человек, словно он лишен голоса и права быть недовольным.
Но черная рука, которую Кеймрон видел каждый день, сделала из него самое покорное насекомое — мотылька, который доверчиво летел на манящий огонь.
Граф исследовал руку, и для этого он вырывал чешуйки — сразу десятками, забирал их и уходил, а Кеймрон наблюдал, как набухшие капли крови скатывались по руке и падали на пол. Вскоре они заметили, что его раны затягивались и заживали намного быстрее, чем у любого человека. Тогда Нойтарг предложил изучить, каков же предел у этой необычной способности.
Кеймрона без конца ранили, чтобы обескровить, а постепенно наносимые ему увечья становились все глубже, все серьезнее. И выходило, что любое повреждение легко заживало. Ему не были страшны ни раны, ни переломы.
— Единственное, что мы не станем проверять, это сердце, — качая головой, объявил граф. — Слишком высокий риск. И, пожалуй, не будем проверять, вырастут ли у тебя новые конечности, если их отрезать. Ты не мальчишка с улицы все-таки, тебе нельзя умереть здесь.