– Слушаю и повинуюсь, – ответил я. Мне была вручена красная тряпочка, и я стал прилаживать ее на рукав своего замызганного комбинезона.
Все шло привычным чередом. Наша бригада каменщиков вела кладку домов в поселке Желдоре. Время от времени мы выполняли также земляные, бетонные, плотницкие работы и строили не только жилые дома, но и трансформаторные будки и непонятного назначения огромные сараи. Обычные дела. Обычная стройка, каких много, с привычными серыми трудовыми буднями и бытовой неустроенностью, с малоквалифицированным вербованным людом и хитровато-жуликоватым начальством, с вечными задержками материалов, нехваткой механизмов, матерщиной и повышенными сверхамбициозными соцобязательствами, а стало быть – и с неизбежными авралами (без которых, конечно, никак!), приписками и всеобщей убежденностью, что без них, липовых приписок, вообще народ разбежится и стройка остановится, с лживыми обещаниями ликвидировать недоделки и всплесками стихийного народного героизма… Всё как везде.
К весне за бригадой оставалось два дома. На первом мы заканчивали шлакоблочную кладку третьего этажа, на втором – были уложены всего два этажа. Вдоль домов нами были проложены рельсовые пути, по которым ходил башенный кран.
Была, однако, на первом доме одна явная, бросающаяся в глаза, неустроенность – не были установлены лестничные марши: их по какой-то причине вовремя не поставил железобетонный завод. И потому три лестничных проема зияли опасными пустотами с высоты третьего этажа до подвала. Но это еще полбеды – ну, не успели. Всякое бывает. Худо было другое: подмости были выставлены вдоль стен по всему периметру, сплошняком, без разрывов. И над пустотами лестничных проемов – тоже. Никаких ограждений опасных зон никто и не подумал выставлять.
И все свыклись с тем, что есть.
Однако за эту неустроенность пришлось заплатить дорогую цену. Причем – именно мне.
Наше звено, человек двенадцать, работало на этом доме. Все разошлись по рабочим местам. Люди по шатким деревянным лестницам (бетонных-то не было) поднялись на третий этаж.
Мы с напарником, дядей Василием, влезли на подмости и стали ждать подачи клетей с блоками и бадей с раствором.
– День сегодня хороший, – сказал дядя Василий, доставая из кармана телогрейки мешочек с махоркой и нарезанными листами газеты. – Мне прислали из дома посылку с сушеной вишней и самосадом.
– Хорошо тебе… У вас под Оргеевым растет добрый табачок.
– Растет. Самосад получился ядреный… Закуришь?
– Давай, дядя Вася.
Мы свернули по толстой цигарке и задымили.
С высоты, на которой мы находились, хорошо просматривалась казахская степь далеко до горизонта. Снег давно сошел, даже не сошел, а его выдуло сумасшедшими весенними ветрами, и растительность пока несмело, островками начала зеленеть среди бескрайних серых просторов. Все вокруг пребывало словно в ожидании важных изменений, которые вот-вот должны произойти.
– Д
– Да, самое время, – откликнулся я. – У тебя, дядя Вася, много родни осталось в Молдавии?
– Нет. Я бобыль… Жену похоронил давно, она от водянки умерла. Сыну оставил дом. Пускай женится, заводит семью. А сам я, пока есть сила, поехал на заработки.
– Не думаешь жениться?
– Куда мне? – отмахнулся дядя Василий. – Какой из меня жених…
– А сколько тебе?
– Пятьдесят один.
В свои без малого двадцать лет, я представлял себе дядьку Василия глубоким старцем, а то, что он на самом деле еще вполне крепкий мужчина, мне в голову не приходило.
– Правда, – раздумчиво произнес мой земляк, – тут одна бабенка в последнее время посматривает на меня. Вроде бы с интересом. Может, что и сладится.
– Ты, дядя Вася, хоть и старый, но мужик хоть куда. Так что женись, не раздумывай.
– Ну, ну.
Я вспомнил, как началась наша совместная деятельность.
